Дорога к отчему порогу (Возвращение через годы)
Есть на карте дороги, которые не значатся в дорожных атласах и не отмечены навигаторами. Они не покрыты свежим асфальтом, на них нет разметки и указателей с километражем. Это дороги памяти, ведущие туда, где трава была выше, небо — синее, а мамин голос у калитки казался самым надежным ориентиром во всей вселенной.
Мы уезжаем из деревень в шестнадцать лет с легким сердцем и полными карманами несбыточных надежд, увозя с собой стук колес электрички, скрип половиц в родительском доме и запах парного молока. Мы спешим в большие города за карьерой, шумом проспектов, квартирами-студиями и карьерными высотами. Нам кажется, что прошлое — это старый чемодан, который можно оставить на антресолях.
Но проходят годы. Мы добиваемся своего — или не добиваемся, — седеем на висках, устаем от бесконечного офисного гула и неоновых вывесок. И в один прекрасный день, когда в груди поселяется странная, садвящая пустота, мы вдруг бросаем все, садимся в машину или берем билет на тот самый старый пригородный автобус, который пахнет соляркой и махоркой, и едем туда, где нас все еще ждут — даже если дома уже некому открыть засов.
Земля бежит за окнами автобуса —
То перелесок, то болото с кочками.
И стрелка компаса, как пьяный глобус,
Кружѝт над нашими больнымичками.
Чем ближе к северу, тем воздух чище,
Тем шире небо над заброшенной дорогой,
И кажется, что там, в забытом пепелище,
Мы сможем сбросить груз земной тревоги.
Забытый съезд. Поношенная вывеска
С названьем стёртым: «Красные Озёрки».
Здесь телефон не ловит связь из вышки,
И время пахнет суρόвой папироской.
Пешком от тракта — версты две с половиною
По глине мягкой, по ухабам старым,
Где над прокошенной некогда нивиною
Туман клубится голубым пожаром.
Шагаешь, чувствуя, как с плеч свалился
Весь этот каменный мегаполисный мусор,
И мир вокруг тебя заново родился,
Как будто смыл с души ненужный зуммер.
Вот старый крест на повороте к кладбищу,
Вот тополь молчаливый у колодца,
Где бабы воду брали в половодье
И ждали писем с фронта от сыновца.
Скрипит калитка ржавою пружиною.
Трава по пояс у крыльца заброшена.
И старый дом с тесовой головиною
Глядит на мир разбитыми окошками.
Но ты входи — не бойся этой ветхости,
Здесь каждый гвоздь вбит дедовой рукою,
Здесь в каждой половице столько честности,
Какую не сыскать за всю тоску земную.
Синий дым над крышей (Запах печного тепла и живого очага)
Ничто так не возвращает человека в детство, как запах дыма. Не дыма от костра на пикнике и не выхлопа заводской трубы, а того особенного, ни с чем не сравнимого аромата, который поднимается осенним вечером над деревенскими крышами, когда в каждой избе начинают топить печи.
Деревенская печь — это сердце дома. Она не просто греет; она кормит, лечит, сушит мокрые валенки, объединяет вокруг себя всю семью. В ней медленно, умиротворенно томятся в чугунках щи с белыми грибами, доходит до кондиции ржаной каравай, а на широкой теплой лежанке сладко спать в морозные ночи, укрывшись лоскутным одеялом.
Когда подходишь к деревне в сумерках и видишь, как из трубы поднимается первая прямая, густая струйка сизого дыма, — на душе сразу становится тепло и по-настоящему безопасно. Значит, дом жив. Значит, кто-то свой ждет тебя за этим окошком.
Над каждой крышей — тонкая струя,
Как нерв живой, протянутый к рассвету.
Деревня спит, но печь её жива
И шлёт ночную весточку по свету.
О этот запах! Терпкий, смоляной,
Смешанный с горечью сухой ольхи и мяты, —
Он лечит душу лучше, чем больной
Настой из трав аптечной благодати.
Затопишь печь — и оживает сруб,
Затрещат сучья в чреве чугунном,
И заискрится искрами из труб
Огонь в морозе синем и безумном.
Поставишь щи на чугунном подставочном,
Задвинешь вьюшку, заслонив затвор,
И комната наполнится уютом сказочным,
Вплетая тени в пестрый наш узор.
Напоминает этот дым над крышей
О том, что дом — не стены и не крыльцо,
А то, что мы в душе своей колышем,
Когда целуем мамино лицо.
Пока горит в печи березовый оклад,
Пока тепла хватает на двоих, —
Нам не страшны ни бури, ни распад,
Ни холод равнодушных дней пустых.
Забытый сад и яблоневый спас (Память предков и голос земли)
За каждым деревенским домом тянется сад. В заброшенных деревнях сады переживают своих хозяев на десятки лет. Люди уходят в землю, венцы домов оседают и превращаются в труху, а яблони продолжают цвести по венам каждую весну и ронять кислые, терпкие плоды в бурьян каждую осень.
В этих старых садах живет генетическая память рода. Проходя по заросшим тропинкам между обветшалыми стволами, мы ступаем по той же земле, где наши деды копали картошку, а бабушки сушили белье на веревках. Земля помнит каждого. И стоит лишь прикоснуться ладонью к шершавой коре старого антоновского дерева, как из глубин памяти всплывают голоса, которых мы уже никогда не услышим наяву.
Заросший сад заброшенной усадьбы,
Где одичали груши и антоновка.
Сюда не ходят больше на усадьбу,
И тропок не найдёшь без тренировки.
Но в сентябре, сквозь бурелом и заросли,
Увидишь жёлтый отблеск на траве:
То падают плоды в немой безгласности,
Напоминая о живой листве.
Поднимешь яблоко — холодное, шершавое,
Куснешь — и оскомина сведет скулы,
Но вспомнится вдруг детство наше правое
И дед, сидевший у речной акулы.
Он эти ветви прививал с заботою,
Он верил в то, что род не оборвется,
И земляника красной позолотою
На склоне холмика над речкой бьется.
Земля хранит тепло ладоней брошенных,
И каждый куст смородины у тына
Помнит глаза людей, давно скошенных
Болезнями и старостью уныло.
Приди сюда, прислонись спиной к стволу,
Послушай сок, бегущий изнутри:
Тебе земля нашепчет про хвалу,
Про то, как жили предки, посмотри.
Вечерний колокол и тишина (Умиротворение и молитва о живых)
Когда солнце садится за лесной массив, над деревней повисает особенная тишина. Городская тишина полна гула машин за окном, шума лифтов и чужих голосов за стеной. Деревенская тишина — абсолютна. Она состоит из стрекочания цикад, далекого лая собаки на другом конце улицы, шума речного переката и ударов деревянного молотка о набатную рельсу у пожарной каланчи.
В этом молчании человек остается один на один с вечностью. Здесь отчетливо слышно, как бьется собственное сердце и как шуршат невидимые ангелы крыльями над спящими крышами.
Смеркается. Над куполом часовни,
Что смотрит в небо выбитым окном,
Встаёт луна — холодный лик любовный,
Серебрящим заброшенный погост кругом.
И тишина такая над селенье,
Что кажется: не дышит этот мир,
А затаился в сладком умиротворении,
Забыв про городской безумный пир.
Ни звука машин, ни рекламных огней,
Лишь звёзды проступят сквозь сизую хмарь,
И станет на сердце светлей и ясней,
Как будто лизнул исцеляющий янтарь.
Сидишь на крылечке, укутавшись в шаль,
Глядишь на дорогу, уходящую вдаль,
И думаешь: боже, какая печаль,
Что мы эту тишь променяли на сталь!
За это мгновенье, за этот покой,
За запах сосновый на старом полу,
Отдал бы я весь этот город чужой,
Всю эту суетную кутерьму.
Пусть дом покосился и крыша течёт,
Пусть нету воды и асфальт не положен, —
Здесь каждая жилка покоя ждёт
И с небом земным до конца перемножен.
Уходящая натура (Последний житель умирающей деревни)
К сожалению, сказка о возвращении часто заканчивается горькой реальностью. Из сотен русских деревень половина уже исчезла с географических карт, превратившись в бурьян и заброшенные кладбища. В остальных доживают свой век последние старики — те, кто отказался бросать могилы предков и родные пороги ради городских бетонных коробок.
Когда уходит последний житель такой деревни, деревня умирает окончательно. Она становится урочищем, пустырем, где по вечерам бродят волки, а призраки прошлого тихо шелестят сухой травой. Но пока жив хоть один такой старик — горит огонь в лампаде нашей национальной памяти.
В конце села, в избе покосившейся,
Живёт дед Тихон — житель одинокй.
Вокруг него — поля с травой забросившейся,
Да речка, затянутая тиной глубокой.
Он не уехал в город к сыновьям,
Не захотел на птичьих правах в столице
Топтаться по чужим асфальтным швам
И в сотый раз в чужой квартире злиться.
Он держит козу и рыжего кота,
Колодец чистит по весне исправно,
И у него такая в доме чистота,
Какая в городах не снилась явно.
Вечером сядет у окна с гармошкой,
Затянет песню про былые дни,
И слушает его лесной порожек,
И светят тускло керосин огни.
Умрёт дед Тихон — и зарастёт тропа,
Зарубят окна досками на века,
И рухнет сруб под тяжестью сугроба,
И речка скроет берега слегка.
Но до тех пор, пока дымит труба,
Пока старик ступает по мосткам, —
Жива Россия, русская судьба,
И память, неподвластная векам.
