Пески выли в голос. Барака стоял на гребне дюны, вглядываясь в горизонт, где солнце садилось, точно умирающий костер, заливая небо не оранжевым, а багрово-черным. Таким, каким его видит всегда голодное сердце. Ветер трепал обрывки его обмоток, обнажая бугристую, местами иссохшую, местами покрытую неестественно твердыми хитиновыми пластинами плоть. Шевельнулись клинки. Барака не поднимал руки. Клинки, вросшие в предплечья, жили собственной жизнью, вибрируя в унисон с далеким, едва слышным воем. Вой песков. Таркатанский плач.
Скоро. Очень скоро придет время.
Он спустился с дюны, оставляя глубокие, рваные следы. Каждый шаг отдавался тупой болью в позвоночнике, но Барака давно перестал замечать такую боль. Она была частью его, как дыхание, как вечный голод, что грыз нутро, не утоляемый простым куском мяса. Нужна была кровь. Теплая, пульсирующая, полная последнего ужаса жертвы.
Внизу, в котловине между мертвыми скалами, ютилось то, что осталось от лагеря. Раньше здесь стояли шатры. Теперь — груда костей, обтянутых дубленой кожей, да чадящие костры, в которые бросали не дерево, а сухие связки ребер пустынных тварей. Сородичи Бараки не умели строить. Они знали только одно — разрушать. Но даже это искусство тускнело без вождя.
Его заметили издалека. Дозорный, припадая на задние лапы, издал гортанный клич. Рев прокатился по лагерю, заставляя всех поднять головы. Из-за обломков скал вышли они. Старики, воины, самки с детенышами на руках. Такие же оскаленные пасти, такие же искореженные тела, наросты кости, пронзающие кожу в самых неожиданных местах, уродливые, страшные, идеальные в своем несовершенстве. Его народ. Его кровь.
Он шел, и толпа расступалась. Это не было страхом раба. Это было почтением. Тяжелым, как каменная плита, и древним, как сам Внешний Мир. Барака прошел к самому большому костру, возле которого, воткнутый в песок, стоял грубо выкованный трон — единственный предмет роскоши, который признавали таркатаны. Трон из костей врагов. Каждый шип на нем — память о битве.
Он не сел. Он развернулся к толпе, и взгляд его, желтый, с вертикальным зрачком, пронзил каждого. Клинки, наконец, перестали вибрировать. Старший из шаманов, с раздутым горбом и лицом, почти полностью ушедшим под маску из сросшихся зубов, выступил вперед. В руках он держал чашу, вырезанную из черепа шоканца.
— Кровь говорит, — проскрежетал шаман. Голос его был похож на звук рвущейся плоти. — Пустота ширится. Дети перестают рождаться с клинками. Самки пожирают приплод еще в утробе, ибо нет в них искры жизни. Только голод. Вождь, почему Мы гнием?
Барака смотрел на чашу. В ней плескалась темная, почти черная жидкость. Кровь их прародителей, смешанная с соками из самой глубины Криоса. От одного запаха у обычного человека начались бы судороги. Для Бараки это был запах истины.
Он думал. Думал тяжело, мучительно, продираясь сквозь пелену инстинктов, требующих рвать и убивать. Когда-то он не умел думать. Когда-то он был идеальной машиной для резни. Это Шао Кан вывел его из того состояния. Не для того, чтобы дать свободу. А чтобы создать генерала. Чтобы создать оружие, которое понимает приказы. Император вложил в его уродливую голову способность мыслить стратегически, но вместе с ней пришло и проклятие. Проклятие сомнений. Теперь Барака не просто хотел есть. Он хотел знать, ради чего его народ пожирает сам себя.
— Мы гнием, — наконец произнес он. Его голос, глухой и низкий, перекрыл треск костра. — Потому что забыли страх. Мы забыли, что такое быть воинами, и стали просто падальщиками в великой войне богов.
По толпе пронесся ропот. Клинки заскрежетали. Это было оскорбление. Дикое, немыслимое. Таркатан не мог быть падальщиком, он был вершиной пищевой цепи.
— Тихо! — лезвия на руках Бараки с лязгом выстрелили в полную длину. Полтора метра острейшей кости, напитанной металлом и магией. — Я был там. Я видел, как император создавал свою армаду. Таркатанов было больше всех. Мы были мясом. Мы умирали первыми, продавливая строй, ломая копья о наши грудные пластины, пока кентавры ждали в тылу, чтобы добить уцелевших. Мы побеждали, но славу забирали другие. Мы всегда были голодными. Нас никогда не кормили досыта, чтобы мы были злыми. Сыты мы только на поле боя, когда вокруг горы трупов.
Он обвел взглядом собравшихся. Молодые воины, еще сохранившие остатки гребней на головах, смотрели с вызовом. Старики, у которых клинки стали ломкими и тупыми, смотрели с тоской. Самки прижимали к груди пищащие комочки с еще мягкими панцирями. Все они чувствовали ложь. Но правда была слишком горькой.
— Шао Кан мертв, — сказал Барака, и это имя упало в тишину, как кусок сырого мяса в пыль. — Его трон заняли другие. Смертные. Боги. Они делят миры, не спрашивая нас. Нас считают зверьем. Ошибкой эволюции.
Самый молодой и дерзкий воин, Ког, шагнул вперед. Его левая рука заканчивалась не клинком, а уродливой культей — результат неудачной линьки. Сейчас это был знак позора и одновременно силы. Он выжил.
— Значит, надо убивать! — прорычал Ког. — Идти на Эдению! Идти во Внешний Мир! Грызть, пока не насытимся!
— И сдохнуть? — Барака сократил дистанцию одним прыжком. Он оказался вплотную к Когу, нависнув над ним своей тушей. Запах, исходящий от вождя, был запахом смерти, приправленной специями земной гнили. — Они используют магию стражей. Они используют огонь Лин Куэй. Против наших клыков. Это не война, глупец. Это скотобойня. Мы умрем, и наши имена не останутся даже в легендах.
Ког не отступил, хотя дрожь пробежала по его телу. Инстинкт самосохранения боролся с гордостью.
— Тогда что? Сидеть тут и ждать, пока Пустота поглотит нас? — выкрикнул он в лицо Бараке.
Вождь убрал лезвия. Резко, с тошнотворным хрустом втянул их обратно в предплечья. Из ран сочилась сукровица, смешанная с пылью. Он смотрел мимо Кога, в глубину пустыни, где уже зажглись хищные звезды Внешнего Мира.
— Завтра на рассвете, — сказал он, и его голос стал тихим, зловещим, — мы идем в земли шоканцев. Не убивать. Мы идем к старому руднику, на котором они держат пленников. Там есть тот, кто мне нужен.
Ночь легла на лагерь тяжелым, удушливым одеялом. Барака не спал. Он сидел у своего трона, глядя на угли. В такие моменты, в тишине, голоса в его голове становились громче. Не голоса разума. Отголоски прошлого. Он помнил свое рождение. Смутно, как в бреду. Боль прорезания первых зубов. Вкус крови матери, которая пыталась его сожрать, но он оказался быстрее. Жестокий естественный отбор Таркатана. С детства, с первых вдохов, нужно было доказывать право на жизнь.
Он помнил бесконечные битвы в ямах. Помнил Милину. Ту, что была клоном и одновременно чем-то большим. Та, что носила маску, скрывающую зубы таркатана, губы эденианки и безумие во взгляде. Между ними было что-то. Не любовь. Любовь — слишком человеческое, слишком слабое понятие для таких, как они. Это было признание. Признание хищником равного себе.
Милина мечтала о троне, о власти, о мести. Барака следовал за ней, потому что чувствовал в ней силу и голод. Но она умерла. Воскресала снова и снова, меняя суть, превращаясь в заразу, в лихорадку времени. Последний раз Барака видел ее в логове Кроники. Она была уже не собой. Она была искажением. И он помнил, как его собственные клинки пронзили ее тело, когда она встала у него на пути.
Он не жалел. Жалость была для слабых. Но с ее смертью и падением Шао Кана исчезла и цель. Прежде ему говорили: «Убей». И он убивал. Теперь ему говорили: «Веди». А куда вести обреченных?
Шаман не спал тоже. Он сидел на корточках у входа в пещеру и перебирал амулеты — высушенные пальцы, глазные яблоки в янтаре, клочки шерсти с загривка Они. Барака знал, зачем идет к шоканцам. Шаман, похоже, догадывался.
— Рудник Д’Ворах, — прошипел шаман, когда силуэт вождя закрыл собою звезды. — Ты идешь к Призраку Улья.
— Да, — ответил Барака. — Там держат Ку’Чонга. Последнего, кто понимает язык роя.
Шаман зашелся булькающим смехом, похожим на кашель умирающего.
— Мы были врагами с Ульем тысячи циклов. Их яд плавит нашу плоть. Ты хочешь просить помощи у насекомых? Наши желудки не переваривают хитин. Это безумие. Милина учила тебя не этому.
— Милина мертва, — отрезал Барака. — А мы живы. И мы меняемся. Если не научимся брать силой не только мясо, но и знания, мы исчезнем. Мне нужен маг.
Шаман замолчал. Слова вождя пугали его сильнее любой угрозы. Барака говорил не как воин, а как пророк. А пророки в истории таркатанов всегда приводили народ либо к великой славе, либо к окончательной гибели. Середины не дано.
Рассвет взрезал горизонт полосой гноя. Именно так воспринимал солнце Барака — как незаживающую рану на теле вселенной. Сборы были недолгими. Воин-таркатан не нуждается в доспехах, его кожа и есть доспех. Воины просто встали, размяли спины, проверили остроту клинков. Барака вел отряд из десяти лучших. Отряд «Клинков Рассвета». Он сам придумал это название, подслушав его когда-то у белых магов Шаолиня. Красивое, гордое название для тех, кто живет в кошмаре.
Они бежали. Не шли, не ехали на тварях. Бежали. Таркатаны — феноменальные бегуны. Их скелет, укрепленный внешними наростами и лишенный человеческих блоков гибкости, работал как амортизационная машина. Сорок миль в час по пересеченной местности, не снижая темпа, не чувствуя усталости. Песок свистел под когтистыми ступнями. Впереди — вождь, чьи клинки рассекали встречный ветер, создавая воздушную подушку, в которую проваливались остальные.
Через три часа они достигли Каменных Дел. Гранитные пальцы, торчащие из земли, обозначали границу владений шоканцев. Барака замедлил бег. Здесь нужно было действовать хитро. Шоканцы, четырехрукие гиганты, были тупы и самоуверенны. Они полагались на грубую силу, считая таркатанов лишь надоедливыми паразитами. Это и было их слабостью.
Сигнал к атаке Барака подал не криком, а инфразвуком. Особая вибрация грудной клетки, которую слышат только сородичи. В ту же секунду десяток теней растворился в скалах.
Рудник был стар. Его выгрызли в теле красного кварцита столетия назад. Охрана несла службу небрежно: двое шоканцев играли в кости у входа, отбивая каменными ладонями по панцирям гигантских жуков, на которых были вырезаны символы. Они даже не подняли головы, когда Барака свалился на них сверху.
Два взмаха. Клинок левой руки прошел сквозь соединение шейных позвонков первого гиганта, клинок правой, описав широкую дугу, снес второму обе правые руки в локтях. Шоканец заревел, хлынула кровь, но голос прервался, когда пасть Бараки сомкнулась на его горле. Укус таркатана — это не прокус. Это промышленный измельчитель. Клыки, работающие в противофазе, перемалывают хрящи, кожу, сосуды в однородную кашицу. Вождь рывком оторвал кусок плоти и выплюнул, чтобы не захлебнуться. Остальное сделает голод его организма — влага впитается прямо через стенки пищевода, запуская регенерацию.
Его воины уже проникли внутрь. Сопротивление было слабым. В темных штольнях метались тени, слышались хрусты и короткие, обрывающиеся на вздохе крики. Барака спустился в самый низ, туда, где пласты руды давили на сознание, создавая поле, глушащее магию. Именно тут шоканцы держали особых пленников.
Камера была маленькой, выдолбленной в форме соты. В углу, забившись в щель, сидело существо. Оно не было похоже на таркатана. Оно вообще не было похоже ни на что из этого мира. Больше всего оно напоминало прямоходящего богомола, но с лицом старика, заключенным в хитиновый шлем. Фасетчатые глаза, лишенные век, уставились на Бараку без тени страха. Только любопытство и мудрость сотен лет.
— Ку’Чонг, — произнес Барака, произнеся имя с шипящими интонациями Улья. — Время платить долг.
Д’Ворах, предводительница Улья, когда-то предала всех. Она металась между Коталь Каном, Шиннком и Кроникой, пытаясь сохранить свою коллекцию насекомых. Ку’Чонг был ее советником. Во время финальной битвы он спас жизнь Бараке, отравив группу кентавров, зашедших Таркатану в тыл. Просто потому, что посчитал это выгодным для будущего баланса экосистемы миров. Барака не забыл. Память на добро у таркатанов была специфической — она переплавлялась в понятие священного долга.
Узник прошелестел крыльями, скрытыми под плащом.
— Барака… Воин-Резчик, — его челюсти, расположенные вертикально, двигались, выплевывая слова, переведенные магическим амулетом на шее. — Ты пришел освободить или убить?
— И то, и другое может быть одним и тем же действием, — ответил Барака. — Смотря что ты предложишь.
Он выдрал решетку голыми руками. Металл застонал и лопнул. Ку’Чонг выбрался наружу, разминая затекшие хитиновые конечности, издававшие сухой стрекот.
— Шоканцы — варвары, — констатировал он. — Они кормили меня мясом. Но мой вид поглощает грибковый сок. Я истощен.
— Ты получишь свои грибы. Целые поля гнилья с восточных болот, — Барака ухватил его за плечо, притягивая ближе. Когти прочертили на хитине посланника борозды. — Мой народ умирает. Не от меча. От Времени. Ты знаешь магию крови. Ты смешивал гены в своем Улье. Я хочу, чтобы ты изменил нас.
Даже для мага Улья просьба была чудовищной. Ку’Чонг изучал лицо вождя. Он видел соты мыслей. В голове Бараки не было пустых пространств. Только соты, заполненные либо личинками агрессии, либо медом странной, извращенной тоски по величию.
— Ты хочешь украсть силу? — уточнил маг. — Добавить яд в ваши клыки? Сделать таркатанов еще опаснее?
— Нет, — Барака отпустил его. — Я хочу убрать лишнее.
Ку’Чонг замер. Это был ответ, которого не ожидал никто. Обычно все просят усиления. Власти. Бессмертия. Просят стать идеальным оружием. Но этот мутант, это чудовище, вождь голодной орды, просил избавления от того, что делало их могущественными.
— Объясни, — потребовал он.
Барака тяжело вздохнул. Воздух рудника был пропитан пылью и смертью.
— Мои братья рождаются с зубами в три ряда. Они прогрызают утробу матери, убивая ее в девяти случаях из десяти. Наш геном нестабилен. Мы — оружие, созданное колдунами, которых давно нет. Но оружие ломается. Наши дети-самцы не доживают до первой линьки, потому что слишком агрессивны и пожирают друг друга в яслях. Нам нужно стать… спокойнее. Или хотя бы контролируемые. Не для того, чтобы служить. А для того, чтобы перестать жрать самих себя и построить город. Вырастить урожай грибов. Создать не орду, а цивилизацию.
Слова давались ему с трудом. Каждое слово было противно его природе. Природа кричала: «Сожри мага! Забери его магию силой!». Но Барака давил этот крик тем огромным, темным знанием, что оставил ему Шао Кан — пониманием стратегии. Армия без тыла обречена. Народ без приплода обречен.
Ку’Чонг сложил передние лапы в молитвенном жесте, больше похожем на замок из веток.
— Я могу сделать это, — произнес он медленно. — Но цена будет страшной. Вы потеряете часть своей регенерации. Ваши клинки перестанут быть ядовитыми. Вы станете… уязвимее. Вы готовы заплатить за это будущее величие настоящей слабостью?
Сверху донесся рев подкрепления шоканцев. Время истекало.
— Мы уже слабы, — прорычал Барака. — Мы слабы в своей слепой силе. Я готов.
Маг вытянул лапу и коснулся лба Бараки. Прикосновение было обжигающе холодным, как жидкий азот. В сознание вождя хлынули образы. Он увидел спираль ДНК, перекрученную, завязанную узлами, которые вставили туда древние колдуны в лабораториях Шао Кана. Он увидел гены, отвечающие за бесконтрольную ярость. И он понял, что Ку’Чонг предлагает не вырезать их. Он предлагает добавить новый узел. Узел сомнения. Тормоз на спусковой крючок.
— Ты хочешь дать нам разум? — спросил Барака.
— Нет, — усмехнулся Ку’Чонг треском крыльев. — Разум нельзя дать. Но можно замедлить безумие ровно настолько, чтобы между вспышкой ярости и ударом клинка проходила одна секунда. Всего одна. За эту секунду вы сможете выбирать. Есть ребенка или укусить врага. Сожрать труп брата или похоронить его. У вас появится свобода воли. Это страшный дар для хищника. Многие не выдержат.
Барака смотрел в фасетчатые глаза, и впервые за долгое время его рот, полный клыков, растянулся в улыбке.
— Не выдержат — умрут. Мы — таркатаны. Мы привыкли к смерти. Сделай это.
Когда они вырвались из рудника, оставляя за спиной груду поверженных шоканцев, Барака чувствовал себя странно. Клинки все еще слушались его. Мышцы все так же взрывались силой. Но в голове стоял легкий гул, будто кто-то шептал на грани слышимости: «Подумай. Остановись. Подумай».
Он вел отряд назад, в пески, зажимая в кулаке капсулу с ретровирусом, который Ку’Чонг пообещал синтезировать за полный цикл луны. Сзади бежали воины, ничего не подозревающие, счастливые запахом крови на своих мордах. Они еще не знали, что вождь задумал убить их природу, чтобы спасти их жизнь.
