В прозрачном воздухе финансового района Манхэттена, пронизанном резким октябрьским светом, всё имело свою строго отведенную цену и таксономический ранг. Патрик Бейтман стоял у окна своего кабинета в P&P, рассеянно поглаживая большим пальцем визитницу из тисненой кожи какого-то вымершего ныне вида рептилий. Визитница была безупречна. Толщина, фактура, едва уловимый запах сандалового дерева, исходящий от бумаги. Это был его персональный тотем в мире, где предметы значили больше, чем люди. Его взгляд скользнул по улице внизу, выхватывая из потока недостатки: помятый воротник на мужчине, выходящем из такси, криво повязанный ремень тренча. Всё это резало глаз с физической, почти невыносимой болью. Но сегодня даже инвентаризация чужих оплошностей не приносила привычного успокоения. Пустота внутри была более вязкой, чем обычно. Это была не просто скука, это была бездна, требующая жертвоприношения.
Вечер начался в Дорсии, что само по себе являлось вызовом обществу и логике. Попасть туда без бронирования за три недели считалось невозможным, но Патрик добился этого через сложную схему запугивания и подкупа метрдотеля, который теперь боялся его больше, чем налоговой. Стены ресторана были цвета запёкшейся крови, освещение выстроено так, чтобы оттенять скулы и высвечивать бриллиантовые запонки. За столом, накрытым накрахмаленной скатертью, собрались его коллеги. Тимоти Брайс, в костюме от Armani, который сидел на нём как дорогой мешок из-за его ужасной осанки. Дэвид Ван Паттен, который заказал минеральную воду с газом, хотя к устрицам полагалась негазированная, и это было оскорбительно.
И Крейг Макдермотт, безостановочно цитировавший какого-то финансового гуру из Wall Street Journal с интонациями робота, у которого садится батарейка. Патрик смотрел на их двигающиеся челюсти, перемалывающие рукколу с пармезаном, и чувствовал, как по вискам растекается знакомое холодное бешенство. Он улыбнулся, сверкнув идеально отполированными зубами. Улыбка стоила ему десяти тысяч долларов и пяти месяцев ношения брекетов в тридцать лет. Они не знали, что скрывается за этой улыбкой. Они видели только отражение самих себя: успешного, привлекательного, поверхностного. В их глазах он был идеальным отражением. Внутри же за этим зеркалом жил абсолютный психопат, хладнокровный ценитель чужой боли.
— Патрик, ты слышал новый альбом Хьюи Льюиса? — спросил Макдермотт, промокая губы салфеткой. — Мне кажется, их ранние работы были куда глубже по лирическому наполнению, коммерческий успех испортил группу.
Вопрос повис в воздухе, словно запах чужих духов. Патрик медленно опустил вилку для устриц, выдерживая паузу, которая заставила всех троих прекратить жевать и поднять глаза. «Глубина» в устах Макдермотта была такой же оксюморонной, как «дешевый Breitling». Психопат внутри Патрика пришел в движение, разбуженный святотатством в адрес музыки, которая была одним из немногих якорей, удерживающих его сознание от полного схлопывания в сингулярность насилия. Он начал говорить, и голос его обрел менторскую, почти гипнотическую плавность.
— Дело не в глубине, Крейг, — произнес он, отпивая минеральной воды без газа, просто чтобы досадить Ван Паттену. — Дело в текстуре звука. Ты слушаешь альбом, но не слышишь сведение. Возьми «Sports». Это же не просто сборник песен, это акустический манифест. Точность духовой секции в «Heart of Rock & Roll» сравнима с хирургическим разрезом — чисто, безжалостно, без единой лишней ноты. Новый альбом — это аутопсия их собственного успеха. Продюсеры выпотрошили сырую энергию и заменили её синтезаторным глянцем. Это не коммерческий успех испортил группу, это звукоинженеры сделали саунд импотентным. Исчезла опасность.
За столом повисла тишина. Ван Паттен нервно кашлянул. Патрик видел проблески непонимания в их зрачках, расширенных от вина и легкого испуга. Слово «импотентным» прозвучало слишком резко, слишком агрессивно для обсуждения поп-музыки, и на секунду маска дала трещину. Тимоти Брайс хохотнул, пытаясь разрядить обстановку, но смех его был фальшивым, тонким, как бумага, на которой печатают фальшивые чеки. Патрик снова улыбнулся, и трещина в его фасаде затянулась. Он понял, что этот вечер не закончится сладкими профитролями и обсуждением курса акций. Ему нужен был холст.
В мужском туалете Dorsia, облицованном черным мрамором с прожилками, пахло озонатором и амбициями. Писсуары были расположены на идеальном гуманитарном расстоянии друг от друга. Патрик смотрел в зеркало, занимавшее всю стену, изучая свое отражение. Гладкая кожа, поры почти не видны, подтянутый овал лица. Отражение казалось более настоящим, чем он сам. Психопат-нарцисс внутри него требовал подтверждения собственного существования, но зеркало молчало, возвращая лишь оболочку без сути. Он поправил узел галстука от Valentino, одернул пиджак, сшитый на заказ так, чтобы скрывать даже намек на потовые железы, и в этот момент дверь туалета распахнулась, впуская волну шума из основного зала.
Вошедший мужчина был Патрику незнаком, но по кройке серого костюма в мелкую, едва заметную клетку, становилось ясно: перед ним кто-то из новой волны банкиров с Уолл-стрит. Чрезмерно загорелый для октября, с часами Rolex, которые были на два миллиметра шире, чем того требовал хороший вкус. Мужчина занял место у соседнего писсуара, нарушая негласный кодекс дистанции. Патрик продолжал смотреть на него в зеркало, не поворачивая головы. Незнакомец, ощутив на себе тяжесть немигающего взгляда, нервно дернул плечом и совершил роковую ошибку. Он заговорил.
— Тяжелый день? Ненавижу эти деловые ужины с партнерами, — хохотнул он, и его кадык дернулся вверх-вниз под слишком тугим воротничком рубашки. — Вечно одно и то же, суета и пустые траты.
Слово «тяжелый» было сказано с пренебрежением. Фраза «пустые траты» прозвучала как пощечина. Этот человек, ничего не знавший о дисциплине, о бесконечных часах, проведенных в тренажерном зале ради эшафота из мышечной массы, о сложнейших схемах сокрытия истинной природы, смел говорить об усталости? Патрик увидел его лицо в зеркале, и оно перестало быть человеческим. Оно стало поверхностью, требующей обработки. Где-то в затылке зазвучала увертюра.
Завершив ритуал омовения рук, Патрик достал из внутреннего кармана пиджака компактный футляр из углеродного волокна. Внутри, в бархатном ложе, лежала опасная бритва с рукояткой из мамонтовой кости. Лезвие было выведено до атомарной остроты мастером из Солано. Незнакомец всё еще стоял у раковины, стряхивая капли воды с пальцев, когда Патрик приблизился к нему сзади. Движение было отрепетированным, текучим, словно в балетной постановке, только вместо пуантов — итальянские лоферы, а вместо пачки — костюм Thom Browne. Левая рука зажала рот жертвы, правая молниеносно провела лезвием от мочки уха до уголка губ. Это был не просто порез. Это была каллиграфия насилия, кричащий красным росчерк на бледном холсте щеки. Кровь хлынула мгновенно, заливая дорогой галстук и рубашку, превращая серый костюм в абстрактную картину.
Мужчина захрипел, вырываясь, его глаза наполнились первобытным, животным ужасом. Это было именно то, чего искал Патрик. Настоящая эмоция, не прикрытая лоском вежливости. Патрик отступил на шаг, наблюдая, как жертва оседает на пол, судорожно прижимая ладони к разрубленной щеке, сквозь которую уже виднелись зубы. Кровь пачкала безупречный мрамор. В воздухе витал металлический запах, перебивающий аромат озона. Патрик подошел к раковине и тщательно вымыл лезвие под струей ледяной воды. Затем он вымыл руки с мылом, которое пахло лимонной цедрой, трижды повторив процедуру согласно своей личной санитарной доктрине. Он посмотрел на себя в зеркало. Ни единого пятнышка. Ни одной складки на костюме.
Психопат в отражении удовлетворенно смотрел на дело своих рук. Это было эстетическое высказывание. Указание на несовершенство мира. Патрик вышел из туалета, оставив человека захлебываться собственной кровью на полу. Вернувшись к столу, он застал коллег за обсуждением налоговых льгот и немедленно присоединился к дискуссии, предложив изящную схему по выводу активов. Его голос был ровным, улыбка чарующей. Тимоти Брайс сказал, что Патрик выглядит сегодня особенно вдохновленным. Никто не заметил, что он вернулся из туалета другим человеком. Если бы они только знали, насколько другим.
После ужина, распрощавшись с коллегами, которые отправились в какой-то клуб на Трайбеке, Патрик поехал к себе. Но не в ту квартиру, которая была у него по документам, а в старый особняк в Верхнем Ист-Сайде, оформленный на подставную корпорацию. Это был его настоящий дом, его психопат-убежище, где вещи переставали притворяться нейтральными и обретали свой истинный, зловещий смысл. Интерьер был выдержан в минималистском стиле: белые стены, хромированная сталь, черная кожа. Никакого личного, семейного. Только идеально выверенная эстетика холода. Местами белизну нарушали абстрактные полотна, при ближайшем рассмотрении оказывавшиеся увеличенными фотографиями структуры мышечных волокон под микроскопом.
Домашний ритуал был священен. Он снял костюм, повесил его в гардеробную, где каждый предмет был классифицирован по сезону, цвету и дизайнеру. Затем он час занимался на тренажерах, доводя тело до изнеможения, но в то же время до состояния странной, механической бодрости. Мышцы горели огнем, и это пламя временно заглушало вой пустоты. После душа, стоя перед зеркалом в ванной, освещенной галогеновыми лампами безжалостной яркости, он нанес на лицо маску, которая стянула кожу до состояния фарфора. Зеркало запотело по краям, но центральная часть оставалась чистой, и оттуда на него смотрел человек без возраста, без национальности, без морали. Идеальный психопат-хищник в антураже дорогого отеля.
Он прошел в гостиную и включил аудиосистему, которая стоила как квартира в Куинсе. Зазвучал альбом «Fore!» группы Huey Lewis and The News. Но, как он и говорил в ресторане, энергия была не та. Сведение было слишком стерильным. Он выключил проигрыватель и достал с полки старый виниловый диск с записью Филла Коллинза. Иголка опустилась на дорожку, и комната наполнилась синтезаторным вступлением «In the Air Tonight». Этот трек был гимном подавленной ярости. Патрик сел в белое кожаное кресло и закрыл глаза, позволяя ритмичной структуре барабанов проникнуть в его мозг и навести там порядок. Этот психопат-момент абсолютного покоя был кульминацией дня. В воздухе всё еще витал невидимый аромат крови, смешанный с запахом дорогого кондиционера для кожи, и этот коктейль был для Патрика слаще любых духов.
На следующее утро, ровно в восемь, Патрик уже сидел в конференц-зале P&P, изучая сводки с азиатских рынков. На нем был костюм от Cerruti, сорочка от Charvet и галстук с рисунком «огурцы», который он считал ироничным комментарием к ботанической бесполезности окружающих. Его секретарша, Джин, положила перед ним папку с документами и кофе — черный, без сахара, температура ровно семьдесят пять градусов по Цельсию. Телефон завибрировал, и на экране высветилось имя Луиса Каррутерса.
— Патрик, мне нужно, чтобы ты провел обед с новым клиентом из Токио, — голос Луиса в трубке был самодовольным, как у человека, который носит подтяжки и считает это признаком индивидуальности. — Это крупная рыба. Они хотят вложиться в американские биотехнологии. Покажи им Fisher Group, я скину тебе презентацию. Только будь с ним помягче, они, азиаты, не любят нашей прямолинейной манеры.
— Разумеется, Луис, — ответил Патрик голосом, в котором сквозило ровно столько энтузиазма, сколько требовалось для демонстрации лояльности, и ни каплей больше. — Я буду сама деликатность.
Положив трубку, он открыл ящик стола и достал ежедневник в переплете из человеческой кожи. Нет, не из кожи его жертв, как можно было бы предположить. Это была кожа добровольного донора из Швейцарии, умершего естественной смертью — Патрик был щепетилен в вопросах подлинности материалов. Он записал время встречи серебряной ручкой Montblanc, наслаждаясь тем, как перо царапает нежную поверхность страницы. Каждая запись была актом фиксации реальности, доказательством того, что он существует.
Обед проходил в тихом японском ресторане на пятьдесят третьем этаже небоскреба. Господин Такахаси, одетый в безупречный темно-синий костюм, оказался человеком скупым на эмоции, что парадоксальным образом понравилось Патрику. В его сдержанности не было слабости. Пока они обсуждали графики доходности и перспективы нанотехнологий, Патрик чувствовал себя странно умиротворенным. Где-то на задворках его сознания тихо дремал психопат, усыпленный математической красотой биржевых сводок. Но лекарство перестало действовать, когда господин Такахаси случайно уронил на скатерть соевый соус.
Пятно было крошечным, не более сантиметра в диаметре, но Патрик немедленно утратил нить разговора. Его взгляд прикипел к этому дефекту на безупречной белой ткани. Пятно начало расти в его восприятии, пульсировать, превращаясь в черную дыру, всасывающую в себя весь порядок вселенной. Он сжимал и разжимал пальцы под столом, представляя, как хватает графин с саке и разбивает его о голову японца. Как эти темные, внимательные глаза расширяются от ужаса, как осколки стекла впиваются в кожу, смешивая кровь с остатками рисового вина. Это была бы прекрасная инсталляция под названием «Слияние культур». Но он подавил импульс. Не здесь. Не сейчас. Психопат должен быть дисциплинированным инвестором, а не банкротом наслаждения. Пятно на скатерти было проигнорировано, контракт подписан.
Вечер после работы стал временем охоты. На этот раз его маршрут пролегал не через темные переулки, где собираются отбросы общества, а через сверкающие торговые залы Barney’s. Он бродил между стойками с дизайнерской одеждой, перебирая ткани, словно хирург, выбирающий скальпель. Его внимание привлек молодой человек, судя по всему, студент из богатой семьи, который с потерянным видом мял в руках кашемировый свитер от Brunello Cucinelli. На нем были джинсы скинни, которые безобразно обтягивали его тощие бедра, и кроссовки Balenciaga последней коллекции, настолько уродливые, что это граничило с преступлением против эстетики.
Патрик приблизился к нему, как акула приближается к раненому тюленю. Он заговорил о фактуре кашемира, о преимуществах двухслойного плетения, о том, как правильно хранить вещи в межсезонье, чтобы избежать появления катышков. Студент смотрел на него с обожанием, принимая его психопатическую дотошность за светский лоск и эрудицию.
— У меня есть потрясающий экземпляр винтажного кашемира, не здесь, в бутике, а у меня в студии, — голос Патрика звучал интимно, почти соблазнительно. — Это лимитированная серия, которую не найти в открытой продаже. Если хочешь, можем съездить ко мне, я покажу тебе, как отличить настоящую вещь от подделки. Это вопрос химии волокон, очень увлекательно.
Студент согласился мгновенно, польщенный вниманием такого уверенного, с иголочки одетого мужчины. Он не знал, что садится в машину не к ментору по стилю, а к голодному психопату, чьи планы на вечер включали не лекцию о текстиле, а демонстрацию анатомических возможностей человеческого тела. Поездка была недолгой. В машине Патрик включил Genesis, и под бодрые ритмы Фила Коллинза они доехали до особняка.
Внутри студии, которая больше походила на крематорий с дизайнерским ремонтом, всё было подготовлено заранее. Пол в главной комнате застелен толстым слоем прозрачного пластика. Инструменты разложены на хромированном столике — не только для насилия, но и для анализа. Патрик включил свет — яркий, больничный, безжалостный. Студент нервно огляделся, но инстинкт самосохранения у него, как и у большинства людей, воспитанных в эпоху безопасных пространств, полностью атрофировался.
— А где кашемир? — спросил он с глупой, заискивающей улыбкой.
— Кашемир — это метафора, — ответил Патрик, снимая пиджак. — Потребительская культура создала миф о вещах, которые приносят тепло. Но тепло бывает разным. Сейчас я покажу тебе разницу между теплом шерсти и теплом живой, страдающей плоти.
Он достал упаковку с медицинским скальпелем. Лезвие №10. Идеально для аккуратных, контролируемых надрезов. В динамиках зазвучала «Sussudio», создавая абсурдный, сюрреалистический контраст с происходящим. Студент начал кричать, но крик потонул в басовой партии электронных ударных. Патрик работал методично, словно патологоанатом, изучающий физиологию ужаса. Но это была не пытка ради пытки. Это был хирургический процесс расщепления реальности, в ходе которого психопат пытался найти хоть какой-то смысл, хоть какое-то подтверждение того, что жизнь не является просто чередой химических реакций.
Он провел почти два часа за этим занятием, после чего почувствовал необычайную легкость. Как человек, завершивший сложную сделку. Он аккуратно принял душ с антибактериальным гелем, смывая с себя остатки чужого существования. Посмотрел на умиротворенное лицо в зеркале. «Нет, правда, Патрик, ты сегодня в ударе», — произнес он вслух, и его отражение одобрительно кивнуло. Он надел свежую рубашку, шелковый халат и отправился на кухню готовить суши из охлажденного тунца, купленного в элитном рыбном магазине. Соотношение риса к уксусу должно быть идеальным. В этом был весь он.
На следующий день в офисе царило необычное оживление. Появился следователь. Это был мужчина лет пятидесяти, с уставшими глазами и дешевым галстуком, который диссонировал с дорогой обстановкой переговорной. Патрик заметил его краем глаза, проходя мимо. Его сердцебиение не участилось ни на йоту. Адреналин, который выбрасывал организм обычного человека при виде представителя закона, у Патрика отсутствовал как класс нейромедиаторов за ненадобностью.
— Они говорят, в городе завелся какой-то маньяк, — шепотом сообщила Джин, наливая ему кофе. — Будто бы несколько человек пропали в Мидтауне. Из высшего общества. Детектив опрашивает всех на этаже…
