Часть первая. Песок на ладонях
Было это в июле, когда трава у обочин выгорает добела, а воздух над полем дрожит, как студень. Деревня называлась Глинищи — по той причине, что глина здесь была повсюду: рыжая, маслянистая, липкая. Она набивалась в подошвы, въедалась в колодезные срубы, окрашивала лужи после дождя в цвет ржавчины.
На южной околице, где дорога ныряла в ольшаник, стоял дом деда Егора. Старый, осадистый, с покосившимся крыльцом и ставнями, которые давно никто не закрывал. За домом начинался спуск к реке, а на самом краю огорода, там, где земля обрывалась песчаным косогором, торчал колодец.
Сруб его почернел от времени, ворота ручка стёрлась до блеска тысячью ладоней, а ведро… ведро было зелёным.
Не траваным, нет, — тёмным, плотным, как дно лесного омута. Таким зелёным, каким бывает стекло на старых захоронках, когда солнце ударит сквозь бутылочную крошку. Истертое, в рытвинах от гравия, с припаянным куском жести на боку, но цепкое, живучее, как всё вокруг.
— Деда, а почему оно зелёное? — спросил мальчишка. Васькой звали. Десять лет, коленки в ссадинах, за ухом — вековая грязь.
Дед Егор затянулся самосадом, выпустил дым долгим, бережным выдохом. Сидел он на перевёрнутом чурбаке у бани, штаны на коленях пузырями, руки — узлы проводов.
— А откуда ж я знаю? — ответил беззлобно. — Может, отрождалось. Ведро как ведро.
— Не отрождалось, а от рождения, — поправил Васька.
— Иди ты со своим рождением. Мне его матёрый кузнец в Заречье делал, ещё до войны. Сказал: «Егор, это ведро не простое, с присадкой». Я тогда не спросил — с какой. А ты спросил?
Васька замолчал. Под ногами у него лежал обломок силикатного кирпича — он водил им по земле, чертил хитрые петли и круги.
— А глубоко там? — спросил он после паузы.
Дед посмотрел на колодец. Ворона сидела на срубе, серебряным глазом косилась на них.
— Метров двенадцать. До первой воды. Летом, конешно, пониже. А ты не суйся туда без меня.
— Да ладно, — буркнул Васька. — Думаешь, я маленький?
Дед усмехнулся — так, что усы дрогнули.
— Маленький не маленький, а башку свою дубовую жалко. Ведро зелёное — и то умнее было.
Васька встал, отряхнул штаны. С огорода тянуло укропом и горячей картофельной ботвой. На речке ухали купальщицы — далеко, на том берегу, где луга и пляжик-самотёк.
Он подошёл к колодцу. Осторожно, чтобы не скрипнула ржавая петля, заглянул внутрь.
Оттуда пахнуло холодом — плотным, сырым, как из погреба, куда закатывают капусту. Где-то глубоко-глубоко блестела точка света: вода, принимавшая небо. Или небо, упавшее в воду.
Часть вторая. Голоса
Июль перевалил за середину. В воздух набилась такая густота, что даже комары летали вяло, словно у них кончилось топливо. Зато в огороде вызревал лук — лежал на грядах, выставлял на солнце золотые бока.
— Васька! — позвала бабка Матрёна. Она стояла у крыльца, заслоняя глаза ладонью. — Воды принеси! Чай заварить не на чем.
Васька оторвался от щепки, которую строгал ножичком, и пошёл к колодцу. Тропинка петляла между грядками, мимо смородины, где паутина натянута между веток туго, как струны.
Ведро висело на цепи — тяжёлое, чёрное в тени, но стоило солнцу скользнуть по его боку, как оно вспыхивало той самой зелёной яростью. Васька отцепил его, перевернул. На дне блестела прошлогодняя чешуйка — от ржавчины ли, от воды ли.
Он отпустил ворот.
Рукоятка заскрипела — грустно, протяжно, как старый человек, поднимающийся с лавки. Цепь гремела, разматывалась вниз, и где-то там, в сырой глубине, ведро плюхнулось. Звук получился глухой, пустой — не как в полный колодец, а как в полупустой: тяжесть есть, а воды — вполовину.
— Крути! — крикнул дед из сарая.
Васька упёрся ногой в сруб и начал наматывать цепь. Ворот тужился, скрипел сильнее. Руки у мальчишки сразу заныли, потому что полное ведро — это, считай, десять килограммов, а кто в десять лет таскает такие тяжести? Только тот, у кого другого выхода нет.
Когда ведро показалось, Васька перехватил его за дужку, отстегнул и поставил на сруб. Наружу, на боку, вылезла зелёная сырость — водорослевая, склизкая. Вода в ведре была темна, как лесной ручей в полдень, и в ней плавал одинокий листик — березовый, жёлтый с одного края.
— Деда, а правда, что вода в колодце живая? — спросил он, когда дед вышел из сарая с молотком.
— Какая-какая? — Дед Егор остановился. — Живая? Это смотря для кого. Для огурцов — живая. Для чаю — самая что ни на есть. А вот для дураков — мёртвая. Потому что дурак ведро уронит и останется без воды.
— Я не про то. Ну, колодезная вода — она особенна. В ней душа есть.
Дед положил молоток на землю, выпрямился. По пояснице провёл ладонью.
— Это ты у бабки спроси. Она у меня по душам специалист.
Бабка Матрёна уже вышла на крыльцо, держа в руках пустой заварник — синий, с отбитым носиком.
— Что вы там возитесь? — крикнула она. — Скоро обедать, а чаю нет!
— Да иди ты со своим чаем! — буркнул дед, но без злости. — Тут ребёнок философские вопросы задаёт.
— Какие вопросы?
— Про воду. Живая она или дохлая.
Матрёна спустилась с крыльца, пошла к колодцу неспешной, вразвалочку, как утка. Остановилась перед Васей, взяла его за подбородок.
— А ты думаешь, Вася, откуда берётся живое? — спросила она тихо, так что дед не слышал. — Вода в земле лежит, спит. А как поднимешь её светом — глядь, а она уже дышит. Зелёное ведро, вишь, от земли цвет берёт. Потому что глина зелёная внизу.
— Глина не зелёная, — возразил Вася. — Она рыжая.
— Это сверху рыжая. А на глубине — другая. Иди за мной, чай пить будем.
Вечером того же дня приехал соседский Саша — молодой, тридцать лет, с маленькой дочкой на руках. Он жил в городе, привозил деду Егору моторное масло для «Москвича» и пару хлебов с тмином. Дочку звали Алиса — не по годам серьёзная, в соломенной шляпе, из-под которой торчали две русая косички.
Пока взрослые пили чай на веранде, Алиса подошла к Ваське.
— Ты ведро видел? — спросила она без предисловий. — Зелёное.
— Видел. А тебе-то что?
Алиса задумалась.
— Оно похоже на лягушку, — сказала она наконец. — Такая большая лягушка сидит в колодце и смотрит на звёзды.
Васька хотел засмеяться, но почему-то не засмеялся. Вместо этого он подошёл к колодцу и снова заглянул внутрь. На дне, в чёрной воде, действительно что-то блестело — может быть, осколок стекла, может быть, монета, брошенная на удачу.
— Самое смешное, — сказал он, возвращаясь к Алисе, — что ведро-то ржавое. Его выкинуть пора. А дед не даёт.
— Не выкидывай, — серьёзно ответила Алиса. — Лягушке будет обидно.
Часть третья. Вода уходит
Август пришёл нежданно — с холодными росами и такими туманами, что дом за садом пропадал насовсем до полудня. Колодец начал мелеть.
Дед Егор заметил это первым. Он каждое утро, перед тем как заварить чай, опускал зелёное ведро и слушал. Если плюх было три — значит, воды достаточно. Если одно и звонкое — беда.
— Уходит, — сказал он однажды за завтраком. — Песок пробило.
Матрёна не ответила. Она резала хлеб — толсто, неровно — и укладывала на тарелку.
— Что молчишь? — спросил дед.
— А что тут говорить? — ответила она устало. — Ты же знаешь: колодец не вечный. Ему сорок лет. Пора чистить.
Васька сидел в углу и грыз сухарь. Он уже всё понял. Чистить колодец — это значит спуститься вниз, в чёрную сырую дыру, и выгребать оттуда ил, песок, дохлых лягушек и всякую дрянь. Он слышал, как мужики в деревне говорили об этом: страшно, холодно, угарный газ бывает. И ещё — что ведром пробивают дно, если заилилось.
— Деда, — сказал он тихо. — А ведро возьмёшь?
Дед Егор поднял на него глаза — светлые, выцветшие, с красными прожилками.
— Какое?
— Зелёное.
Дед помолчал. Потом взял со стола краюху, макнул в молоко и отправил в рот.
— То ведро, парень, не для того делалось, чтоб им дно ковырять, — сказал он наконец. — То ведро для воды. Для живой.
Через три дня в гости пришёл Кузьмич — сосед через два дома, мастер на все руки. Дед Егор и с ним советоваться не стал, просто позвал, поставил на стол бутыль самогона и сказал:
— Чистить будем. Ты страховать меня на вороте.
— Зачем? — удивился Кузьмич. — Молодых нанял бы. Мальков из соседнего переулка. Они шустрые.
— Чужим не доверю, — отрезал дед. — Колодец семейный.
Кузьмич почесал в затылке, вздохнул и согласился. Чистку назначили на утро, когда солнце только-только переваливает за крышу бани.
Ночью Васька не спал. Он лежал на своей койке, слушал сверчков и думал. За окном полная луна висела такой огромной, будто её надули. И от этого света всё казалось не настоящим — ни яблоня в саду, ни кособокая калитка, ни зелёное ведро, оставленное у колодца.
Под утро он встал, натянул на босу ногу резиновые сапоги и вышел во двор. Туман стлался по земле — густой, молочный, он облизывал траву и кусты. Колодец стоял чёрным квадратом, и цепь на нём висела неподвижно.
Васька подошёл, снял ведро, провёл рукой по его боку. Металл был холодным и влажным. И вдруг ему показалось, что ведро шевельнулось — чуть-чуть, как живое. Или это пальцы дрожали.
— Эй, — сказал он шёпотом.
Ведро молчало.
Васька повесил его обратно и пошёл в дом.
Часть четвёртая. Глубина
Утро выдалось серым, но без дождя. Дед Егор надел ватник, резиновые сапоги до колен и старый шерстяной подшлемник, который когда-то принадлежал ещё его отцу. Из инструментов у него была кирка, короткая лопата и само зелёное ведро.
— Зачем ведро, если ты внизу? — спросил Васька.
— Им воду отчерпывать буду, — ответил дед. — Грязь и песок. А ты наверху стой и слушай. Если крикну — крути.
— А Кузьмич?
— А Кузьмич спать заявился. Где этот старый хрыч? — дед оглянулся. — Вась, сбегай за ним. Живо.
Кузьмич пришёл не один, а с племянником Серёгой — парнем лет двадцати, коренастым, с кистями рук, похожими на совковые лопаты. Серёга посмотрел на колодец, хмыкнул, взялся за ворот.
— Готов, Егорыч?
— Готов, — сказал дед и полез в бадью.
Бадью смастерили давно, ещё для стройки. Это была широкая, низкая кадка, накрепко привязанная к цепи тремя железными прутьями. Дед сел в неё, поставил ноги на дно, взял инструмент.
— Опускай.
Цепь заскрипела. Васька стоял в двух шагах, вцепившись в край сруба. Он видел, как дедова голова опускается ниже края, как исчезают плечи, потом спина. Потом остались только кончики сапог. Потом и они пропали.
— Стоп! — донеслось снизу, глухо, с железным отзвуком. — Вода.
Ворот замер. Кузьмич положил руку на цепь — так, чтобы не ушла.
— Егор, что там? — крикнул он.
— Ила много. Сантиметров сорок. Дно прощупывается, но вода холодная.
Васька прильнул к срубу. Снизу пахло сырой землёй, чем-то прелым и острым. Он видел темноту — плотную, живую, и в этой темноте горел маленький огонёк: дедов фонарь, привязанный к поясу.
— Дай ведро! — крикнул дед.
Серёга подал сверху зелёное ведро — опустил на верёвке. Васька увидел, как оно скользнуло вниз, качнулось, и дед поймал его одной рукой.
Началась работа.
Снизу доносилось: шорох, лязг лопаты о глину, хлюпанье воды. Дед черпал ил и песок, высыпал в ведро, потом ведро поднимали наверх — мокрое, чёрное, с облепленными стенками. И только когда выливали его содержимое в кучу на траву, становилось видно: ведро зелёное, настоящее, не стёртое ни грязью, ни временем.
— Васька, не стой столбом! — крикнул Кузьмич. — Помогай ведро отцеплять!
Васька кинулся. Он хватал горячее железо дужки, отводил в сторону, вываливал липкую серую массу. В ней попадались камушки, осколки известки и однажды — большая чёрная улитка, живая, шевелившая рожками.
Второе ведро. Третье. Пятое.
Через час дед крикнул:
— Всё! Чисто! Вода пошла свежая.
— Поднимаем? — спросил Серёга.
— Поднимай.
Цепь заскрежетала. Васька ждал, затаив дыхание. И вот сначала показались дедовы сапоги, потом ватник, потом подшлемник, и наконец лицо — красное, мокрое, улыбающееся.
— Живой? — спросил Кузьмич.
— А то, — ответил дед, выбираясь наверх. Он сел на сруб, отдышался. — Угощай, Кузьмич. Я как из бани.
Ведро зелёное подняли последним. В нём оставалась вода — чистая, холодная, без единой соринки. Васька взял его, поднёс к губам и глотнул.
Вода была сладкой.
— Что? — спросил дед, вытирая лицо рукавом. — Хороша?
Васька кивнул, не в силах говорить.
Часть пятая. Дождь
К вечеру того же дня налетела гроза. Она пришла с запада, где небо давно потемнело и сделалось плотным, как овчина. Первые капли упали на пыльную дорогу с таким звуком, будто кто-то бросил горсть гороха.
— Заходи! — крикнула бабка Матрёна с крыльца. — Всё, хватит!
Но Васька не пошёл. Он стоял под старой яблоней, которая росла в десяти шагах от колодца, и смотрел на дождь. Ливень хлестал по листьям, по крыше бани, по железному коньку на доме. Вода стекала с каждого листа, с каждой ветки, с каждой травинки.
И тогда он увидел зелёное ведро.
Оно стояло у колодца, забытое после чистки. Дождь бил в его донышко, скатывался по бокам, собирался на дужке. И в этом ливне ведро светилось — нет, не светилось, но было видно издалека, как маяк. Тёмно-зелёное, почти чёрное, оно вбирало в себя всю влагу неба и отдавало её земле.
Васька подбежал, схватил ведро и поставил его под яблоню. Бессмысленно, конечно: дождь мочил его отовсюду. Но мальчишке казалось неправильным, когда ведро — то самое, живое — мокнет без дела.
— Эй, — сказал он ведру. — Ты зачем здесь стоишь?
Ведро молчало, как и положено ведру.
Зато из дома вышла бабка Матрёна. Она накинула на плечи телогрейку, надвинула платок на глаза и проковыляла к колодцу. Увидев Васю с ведром, она остановилась.
— Ты что, паря, с ним разговариваешь?
— Нет, — буркнул Васька.
— Вот и хорошо, — бабка вздохнула. — А то сядешь с ним разговаривать — кто чай подаст?
Она взяла ведро, поставила на сруб. Дождь уже стихал, превратившись в частую, но мирную морось. На западе разошлось небо — узкой голубой щелью, и в эту щель ударил низкий, осенний уже луч солнца.
Зелёное ведро вспыхнуло. Сразу со всех сторон — и с боков, и с дна, и с дужки. Васька зажмурился, а когда открыл глаза, ведро стало обычным. Поцарапанным, ржавым, зелёным.
— Не бойся, — сказала бабка, не глядя на него. — Оно доброе. Дед его из-под артезианской скважины принёс, когда ту скважину закапывали. Там вода была такая, что кости светились насквозь. И ведро тоже напиталось.
— Чем напиталось?
— А никто не знает, — бабка перекрестилась небрежно, по-старушечьи. — Может, солнцем. Может, чем иным. Иди в дом, озяб весь.
Ночью Васька проснулся от того, что за окном всё стихло. Дождь кончился, ветер улёгся. Он подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу.
Колодец стоял на своём месте. Цепь висела. Ведра не было видно — оно, наверное, в бане, на лавке, сушится.
Но мальчишке казалось, что ведро сейчас на дне. Ждёт. Смотрит вверх, на звёзды, которые отражаются в воде, которая отражает небо, которое отражает ведро.
Зелёное.
Как трава под утро, когда её ещё не тронула коса. Как осока на речном плёсе, где водятся щуки и сомы. Как бутылочное стекло на дне лесного ручья, через которое виден мир — искажённый, зелёный, но живой.
Утром дед Егор первым делом пошёл к колодцу. Опустил ведро. Плюхнулось тяжело, с душой — значит, воды полно. Вытянул, отпил прямо из ведра, с дужки.
— Ну что? — спросила Матрёна из окна.
— Живая, — ответил дед и улыбнулся.
Ведро стояло на срубе, роняя последние капли. И солнце, поднявшееся из-за леса, осветило его так, что зелень стала прозрачной, почти светлой.
Васька выбежал на крыльцо. Он не удивился — только постоял, глядя на деда, на ведро, на умытый дождём сад.
— Деда, а можно я сам сегодня ведро опущу?
Дед Егор посмотрел на него долгим, пристальным взглядом. Потом кивнул.
— Давай. Только осторожно. Оно у нас не простое.
— Знаю, — сказал Васька. — Зелёное.
Он подошёл к колодцу, взялся за ворот. Рукоятка была тёплой от утреннего солнца. Цепь чуть звякнула.
Ведро нырнуло вниз — и где-то там, в сырой глубине, снова плюхнулось. Васька закрыл глаза и прислушался.
Ему показалось, что колодец вздохнул.
Но это, наверное, просто ветер.
Обычный, летний, предрассветный ветер.
Конец
