Ворошиловградский монстр Кто сказал, что армия куёт характер? Она куёт чудовищ. Эта история — не просто криминальная хроника. Это рентгеновский снимок души человека, для которого смерть стала единственным способом чувствовать себя живым.
«Тебя только что проиграли в карты»
Протокол происшествия
Прокуратура Ворошиловградской области, следственная группа по особо важным делам. Период активности преступника: 1973–1974 годы. География: города Ворошиловград, Ростов-на-Дону, а также ряд населённых пунктов по трассе между ними. Обвиняемый: Алмазян Завен Арутюнович, 1954 года рождения, уроженец города Ростова-на-Дону, призван на срочную службу в Советскую армию, проходил службу в в/ч 1234 (автомобильный батальон) в городе Ворошиловград. Свободное время проводил вне части, совершая нападения. Жертвы: установлено 7 доказанных убийств женщин и девушек, а также многочисленные эпизоды изнасилований и нападений с причинением тяжких телесных повреждений. Способ: подкарауливание жертв в тёмное время суток, нанесение множественных ножевых ранений, удушение, после чего преступник забирал личные вещи убитых, которые складировал в свинарнике по месту своего жительства в Ростове (у родителей). При задержании Алмазян находился в казарме, на территории воинской части. Оружие: нож, подручные средства. В ходе следствия дал путаные показания, неоднократно менял версии. Судмедэкспертиза признала его вменяемым. Приговорён к высшей мере наказания — расстрелу.
Глава 1. Солдат, который не спит
Ворошиловград, январь 1974 года. Зима наступила рано и намертво прихватила Донбасс. Над терриконами висела чёрная, маслянистая мгла. Угольная пыль смешивалась со снегом, оседая на лицах серым, въедливым налётом. Днём ещё можно было терпеть, но к ночи ветер с Полтавщины задувал так, что собаки забивались в конуры и жалобно скулили. Патрули, высланные городским УВД, кутались в шинели и матерились сквозь зубы.
В казарме автомобильного батальона, что на окраине, за бетонным забором с колючей проволокой, было тихо. Горел дежурный свет — тусклые лампочки под потолком, выкрашенном бледно-зелёной краской. Двадцать коек. Двадцать храпов. Запах портянок, махорки и прогорклого масла.
Завен Алмазян не спал.
Он лежал на животе, подложив кулак под щёку, и смотрел на ржавую батарею отопления. Глаза его были открыты. Не моргая. В них отражался жёлтый свет лампы и какая-то глубинная, нечеловеческая пустота. Рядом, на тумбочке, под стопкой учебников по уставу, лежало его личное дело: герой спорта по тяжёлой атлетике, призёр юношеских соревноватий, характеризовался положительно.
— Алмазян! Ты чего не спишь, черт? — шепнул с соседней койки рядовой Ковальчук, поворачиваясь на бок. — Завтра же развод.
— Не хочется, — ответил Завен. Голос его был низким, вязким, как патока.
— О чём думаешь?
— О доме.
Ковальчук хмыкнул и снова уснул. Он не знал, что Алмазян думал не о доме. Он думал о чужой крови, о том, как она горячая. Он думал о вещах, которые снимет с тела той женщины, которую встретит через четыре часа, когда часовой сменится и можно будет перелезть через забор в тёмном углу части.
Ровно в 2:15 ночи Завен бесшумно сел на кровати. Сунул ноги в кирзачи, накинул шинель поверх гимнастёрки, прихватил ушанку. В кармане — складной нож, который он наточил до бритвенной остроты точильным бруском, украденным из оружейки. Три шага до двери. Один взгляд на дневального — тот спал, уронив голову на сложенные руки.
Через пять минут он уже стоял по ту сторону забора. Снег скрипел под ногами, но в ушах Алмазяна этот звук превращался в музыку. Он глубоко вздохнул, с наслаждением втягивая морозный воздух, такой чистый после казарменной вони.
«Свобода», — подумал он. Но это была не свобода солдата, сбежавшего в самоволку. Это была свобода зверя, выпущенного из клетки.
Глава 2. Встреча в переулке
Он шёл по улице Ленина, мимо закрытых магазинов и тёмных витрин. Город спал. Иногда проезжал редкий грузовик, фары выхватывали из темноты его высокую, массивную фигуру, и он тогда сворачивал в подворотню, прижимался спиной к холодному кирпичу и ждал. Сердце колотилось ровно, спокойно. Тяжелоатлеты умеют управлять дыханием и пульсом.
Он выслеживал добычу час. Другой. Начало третьего ночи — время, когда даже патрули предпочитают не соваться в спальные районы. И тут он увидел её. Девушка лет двадцати двух, в коротком пальто и вязаной шапочке, вышла из подъезда. Она торопилась, на ходу застёгивая пуговицы. Видимо, к кому-то в гости. Или от кого-то. Алмазяну было всё равно.
Он пересёк улицу в двадцати метрах позади неё, не ускоряя шага. Ботинки утопали в снегу, но девушка не оборачивалась. Она свернула в переулок между пятиэтажками. Здесь фонарей не было совсем. Только луна, огромная, жёлтая, в разрывах туч.
Алмазян нагнал её в три шага. Левой рукой схватил за плечо, резко развернул к себе. Удар ножом в живот — короткий, точный, без замаха. Девушка охнула, согнулась, начала оседать.
— Молчи, — прошептал он ей в ухо. — Быстро всё будет.
Но она закричала. Хрипло, надрывно. В тесном переулке крик разлетелся гулко, ударился о стены, разбудил спящих псов во дворах. Алмазян разозлился. Он ударил ещё раз, потом ещё, потом потерял счёт. Когда тело обмякло, он постоял над ним минуту, восстанавливая дыхание. Затем присел на корточки и начал раздевать жертву.
Он снял шапку. Снял шарф. Снял сапоги — они были почти новые, кирзовые, тёплые. Деньги — мелочь, три рубля и несколько копеек — сунул в карман. Потом аккуратно, почти нежно, вытер лезвие ножа об её же юбку. Встал. Посмотрел на небо. Луна скрылась за тучей, стало совсем темно.
— Красивая была бы, если б не орала, — сказал он тихо и зашагал прочь.
Через час он уже лежал в казарме, положив ноги на рюкзак с чужими вещами. Ковальчук всхрапнул и перевернулся на другой бок. Дневальный всё так же спал. Алмазян закрыл глаза и улыбнулся в темноту.
Глава 3. Свинарник
Ростов-на-Дону, дом Алмазяновых, частный сектор на окраине. Здесь, в маленьком дворике с чахлой яблоней и покосившимся забором, стоял сарай, в котором раньше держали свиней. Старые доски рассохлись, щели заткнули паклей. Запах из сарая шёл такой, что соседские дети обходили его за сто метров, зажимая носы. Мать Алмазяна — полная, вечно заплаканная женщина в застиранном халате — объясняла соседям: «Завен вещи старые хранит. Не выкидывает, хозяйственный».
Она не заходила туда. Никогда.
А соседи не настаивали. Завен с детства был странным — молчаливым, сильным, неуклюжим. В школе его дразнили «быком». Он не обижался, только тяжело смотрел исподлобья, и обидчики сами отставали. Потом он увлёкся штангой. Качал мышцы, рвал жилы, ходил по стеночке после тренировок. И чем сильнее становилось тело, тем больше искажалась душа.
В сарае, который никто не открывал, кроме Завена, хранилось такое, от чего следователи, привыкшие к любым мертвецам, потом травились успокоительным. На толстом слое опилок, смешанных с грязью и кровью, лежали вещи. Много вещей.
Женские платья — шесть штук. Бюстгальтеры, комбинации, колготки. Рваные, в пятнах, с въевшимися тёмными разводами. Три пары сапог — две женские, одни детские, тридцать пятый размер. Школьный портфель, кожаный, с выцветшим ластиком в кармашке. Расчёска с волосами. Икона в медном окладе — единственное, что Завен не снимал с трупов, а просто украл из квартиры одной из жертв, потому что она показалась ему красивой.
В углу, в полиэтиленовом мешке, лежал особый трофей — парик. Длинный, русый, наверное, дорогой. Завен надевал его на себя, когда оставался один. Смотрелся в осколок зеркала, прибитый к стене. И царапал ногтями своё лицо.
— Красивая, — шептал он своему отражению. — Теперь ты красивая.
Эту часть своей жизни он тщательно прятал от всех: от родителей, от сослуживцев, от девушек, которых он изредка приводил в дом, чтобы мать не волновалась, что сын — голубец. «Он же спортсмен», — успокаивала себя мать. «Надо женить», — вздыхал отец.
Но жениться Завен не собирался. Невесту он себе уже выбрал. Точнее — выбрал место. На кладбище.
Глава 4. Карты и смерть
Осень 1974 года. Алмазян перевёлся в Ворошиловград на постоянную службу. Автобат, казарма, наряды. И ночные вылазки. Он уже не боялся. Он чувствовал себя неуязвимым.
Одна из его жертв, выжившая чудом, описала на допросе:
— Я села в автобус на автовокзале. Мужчина сел рядом. Он был в военной форме. Я подумала: солдатик, хороший, защитник. Он улыбнулся мне. У него были красивые, тёмные глаза. Мы вышли вместе. Я жила недалеко. Он сказал, что проводит. А потом… потом он ударил меня головой о стену. Я ничего не помню. Очнулась в канаве. У меня был перелом челюсти и восемь ножевых ранений. Он хотел, чтобы я умерла.
Он хотел, чтобы она умерла, но она выжила. Её показания стали зацепкой. Следователи, которых Алмазян водил за нос почти полгода, наконец получили фоторобот: мужчина крепкого телосложения, короткая стрижка, скорее всего, военнослужащий. По воинским частям начали проверку.
Алмазян узнал об этом от своего же сослуживца, который вернулся из увольнения и рассказал, что в городе ищут солдата-маньяка. Завен выслушал, кивнул, потом предложил сыграть в карты.
— На раздевание, — сказал он. — Кто проигрывает, тот убивает.
Ковальчук, тот самый, с соседней койки, засмеялся, приняв это за шутку.
— Дурак ты, Завен. Кого убивать-то?
— Любого, — пожал плечами Алмазян, тасуя колоду. — Первого встречного.
Он любил карты. Не ради выигрыша — ради ощущения власти. Когда он сдавал, он чувствовал себя распорядителем судеб. Вот эта дама — он насилует её сегодня. А вот этот король — его в расчет не брать, он слишком старый. Тузы — молодые девушки. Он перебирал колоду, пальцы нащупывали каждую карту. В его мире все были только картами.
Он не шутил про проигравшего. Но в тот вечер он выиграл, и никого убивать не пришлось.
Или пришлось, но он убил сам. Чуть позже. Выйдя в увольнительную, он наткнулся на пожилую женщину, которая возвращалась из церкви. Она несла иконку. Ту самую, медную. Он забрал её вместе с жизнью.
Глава 5. Запах из сарая
Арестовали его в казарме. Оперативники зашли в расположение части под видом проверки документов. Алмазян в этот момент брился перед маленьким зеркальцем, приклеенным к стене. Он стоял спиной к двери.
— Алмазян Завен? — спросил старший группы.
— Я, — ответил он, не оборачиваясь, продолжая водить бритвой по щеке.
— Вы задержаны.
— За что? — Он наконец повернулся. Лицо его было спокойным, выбритым, аккуратным. На губах — лёгкая усмешка. Как будто он ждал этого визита и был рад, что гости наконец-то пожаловали.
— По подозрению в совершении убийств. Пройдёмте.
Алмазян аккуратно положил бритву, вытер лицо полотенцем, надел гимнастёрку. Поправил ремень.
— Можно я скажу пару слов своему другу? — спросил он, кивнув на Ковальчука, который с открытым ртом смотрел на происходящее.
— Быстро.
Алмазян подошёл к Ковальчуку вплотную, наклонился к его уху и прошептал:
— Помнишь, я говорил про проигравшего? Ты проиграл.
Ковальчук побледнел. Он не понимал, что это значит. Поймёт позже, когда его будут допрашивать, почему он ничего не замечал. И когда он увидит протоколы, где Алмазян признаётся в убийствах, которые совершал, возвращаясь из увольнительных, когда они вместе пили пиво в казарме.
Обыск в доме Алмазяновых проводили в его присутствии. Завен стоял во дворе, скованный наручниками, и смотрел, как оперативники открывают дверь сарая. Дверь заскрипела. На миг запах ударил в носы всем, кто стоял рядом. Запах смерти, гниющей плоти, старого тряпья и сырости.
— Твою мать… — выдохнул старший лейтенант, переступая порог и включая фонарик.
Он увидел платья. Потом сапоги. Потом, в углу, детский сапожок. Розовый, с помпончиком. Эксперт, вошедший следом, молча достал фотоаппарат и начал снимать, но руки его дрожали так, что первые кадры получились смазанными.
Мать Алмазяна стояла на пороге дома. Она не плакала. Она просто смотрела на сарай, и её лицо было белым, как та яблоня зимой.
— Вы не знали? — спросил следователь у неё.
— Он говорил — вещи старые, — ответила она, и голос её был пустым.
Когда Алмазяна уводили со двора, он обернулся к матери и громко, чтобы слышали все, крикнул:
— Мама, не выбрасывай икону! Она дорогая!
Эти слова потом цитировали в газетах. «Он беспокоился об иконе, украденной у убитой, а не о тех, кого убил», — писали журналисты.
Глава 6. Расстрел и коллекция
Суд проходил в закрытом режиме. Заседания длились три дня. Алмазян сидел в клетке и вертел головой, рассматривая зрителей — родственников жертв, журналистов, любопытствующих. На скамье подсудимых он держался уверенно, даже нагло. Адвокат пытался строить защиту на том, что его подзащитный психически болен, не отдаёт отчёта своим действиям.
Но экспертиза, проведённая в московском институте имени Сербского, дала чёткий вердикт: вменяем, осознавал, контролировал, мог не убивать, но хотел.
Прокурор в своей речи был краток:
— Подсудимый Алмазян совершал убийства с особой жестокостью, руководствуясь низменными, животными инстинктами. Он собирал коллекцию вещей погибших, что свидетельствует о его цинизме и полном отсутствии нравственных ориентиров. Прошу высшую меру наказания.
Последнее слово.
Алмазян встал. Помолчал. Потом заговорил тихо, но в зале было слышно каждое слово:
— Я не знаю, зачем я это делал. Мне нравилось. Нравилось убивать. Когда я вижу кровь, я чувствую, что живу. Я не прошу пощады.
Он сел.
Приговор — расстрел.
Через три дня, на рассвете, во дворе тюрьвы, его вывели к бетонной стене. Он не просил завязать глаза. Смотрел прямо перед собой, туда, где за высоким забором занималось солнце.
— Стреляйте, — сказал он.
Выстрелы прозвучали сухо, резко. Тело рухнуло.
У матери Алмазяна забрали икону. Экспертиза подтвердила, что оклад медный, икона массовая, ничего особенного. Но следователи ещё долго не могли понять, почему из всего награбленного он особенно берег именно её.
Психиатры потом объяснят: для него икона была единственной «чистой» вещью. В его перевёрнутом сознании кража иконы — не грех, а попытка прикоснуться к святости. Он не понимал, что красть икону у убитой им женщины — это двойное кощунство. Он вообще ничего не понимал. Ни любви, ни боли, ни жалости. Только темнота и штанга.
Эпилог
После казни сарай снесли. Дом продали. Жильцы новые, не знавшие истории, залили фундамент бетоном. Но старожилы всё ещё шепчутся. Говорят, по ночам на том месте слышны шаги. Тяжёлые, в кирзовых сапогах. Останавливаются, скребут ногтями по стене. И стихают. И снова — скребут.
В музее УВД Луганской области хранится экспонат — женское платье, выцветшее, в тёмных пятнах. На табличке — коротко: «Изъято у серийного убийцы Завена Алмазяна». Экскурсоводы обычно проходят мимо него быстро, не задерживаясь.
Ростов-на-Дону, 1970-е. Город, где будущий монстр качал штангу в подвале спортшколы, где он впервые ударил ножом девушку в подворотне на окраине, где его мать стирала его гимнастёрку, не зная, что на ней — чужая кровь. Всё это сгинуло в той эпохе. Но осадок остался — тяжёлый, маслянистый, как тот угольный налёт на снегу в Ворошиловграде.
И каждый раз, когда слышишь тяжёлые шаги за спиной, думаешь: а что, если это он? Не призрак, а напоминание. О том, что в каждом человеке может прятаться свинарник с коллекцией чужих смертей. Просто не все туда заглядывают.
А вы бы заглянули?
