ВСТУПЛЕНИЕ
Вы прочитаете эту историю, и ваше сердце пропустит удар. Она заставит вас вздрагивать от каждого скрипа половиц, бояться темноты в собственной спальне и оглядываться на пустынных улицах. Та зима, тот Хабаровск, те люди — они существовали на самом деле. То, что сейчас ляжет на эти страницы, — не вымысел больного воображения. Это случилось в России, в девяностых и двухтысячных, когда страна тонула в крови и беспределе. И вас ждут события настолько чудовищные, что реальность окажется страшнее любого голливудского сценария. Держитесь крепче — дальше будет только темнее, только беспросветнее, и обратной дороги уже не будет.
ОТ АВТОРА: ОСНОВАНО НА РЕАЛЬНЫХ СОБЫТИЯХ
Эта документальная хроника основана на материалах уголовного дела № 472-С/2007, которое вела Генеральная прокуратура Российской Федерации по Дальневосточному федеральному округу. В период с 1994 по 2011 год на территории Хабаровского края, Приморского края и Амурской области действовало организованное преступное сообщество под условным названием «Общак», костяк которого составляли бывшие сотрудники правоохранительных органов, спецслужб и спортсмены-разрядники.
В ходе расследования, которым руководил следователь по особо важным делам Андрей Викторович Морозов (ныне покойный, погиб при невыясненных обстоятельствах в 2014 году), были установлены факты, шокировавшие даже видавших виды оперативников. Центральными фигурами этой кровавой саги стали Павел Сергеевич Тихомиров, известный в криминальных кругах как «Егерь», и его несовершеннолетний сын Евгений Павлович Демин (мать — Демина, фамилию отца не носил по формальным причинам).
Показания, данные Евгением Деминым в рамках досудебного соглашения о сотрудничестве 19 марта 2011 года в городе Владивостоке, легли в основу обвинительных приговоров для двенадцати членов ОПС «Общак». Сам Евгений находится под программой федеральной защиты свидетелей. Смена личности, биометрия, полная изоляция от прошлой жизни. Павел Тихомиров был найден повешенным в пересыльной камере СИЗО-1 города Хабаровска 3 мая 2012 года. Официальное заключение — самоубийство. Оперативники, работавшие по этому делу, до сих пор не верят в эту версию.
Имена и фамилии в повествовании изменены для защиты участников программы. Все события, однако, являются подлинными и задокументированными.
ГЛАВА ПЕРВАЯ: ЕГЕРЬ ВХОДИТ В ЛЕС
Хабаровск, октябрь 1994 года. Улица Ленинградская, 52. Коммунальная квартира на первом этаже.
Павел Тихомиров не спал третьи сутки. Он сидел на продавленном диване, на котором пружины прощупывались сквозь тонкий матрас, и смотрел на пустой холодильник. То есть холодильник «Зил» советского производства работал, монотонно гудел, даже морозил как следует — но внутри стояли только полбанки томатной пасты и забытый кусок чёрствого хлеба.
Сын, Женька, спал на раскладушке в той же комнате. Ему было двенадцать. Пацан худющий, под глазами круги — последние месяцы питались чем попало. Мать ушла два года назад. Сказала: «Паша, я не хочу, чтобы мой сын рос в нищете». Ушла к какому-то корейцу с рынка, который торговал контрабандными джинсами. Теперь у Женьки была новая фамилия — Демин, фамилия матери. Павел не возражал. Что он мог дать сыну? Фамилию? Плевать. Он не мог дать ему даже нормальный ужин.
За стенкой храпел сосед дядя Коля, старый алкаш. С другой стороны — тишина. Там жила бабка, которая ни с кем не разговаривала и, кажется, даже не выходила из комнаты. Говорили, она уже три года как умерла, а тело лежит, но Павлу было не до проверок.
— Пап, — Женька приоткрыл глаза. — Есть хоть что-нибудь?
— Спи, Женя. Утро вечера мудренее.
— Я есть хочу.
Павел закурил последнюю сигарету. В комнате было холодно. Батареи еле грели — осень в Хабаровске выдалась промозглая, сырая, с ветрами с Амура. Он работал на заводе «Дальдизель» фрезеровщиком. Зарплату не платили уже четыре месяца. Давали талонами в заводскую столовую, но столовую закрыли на ремонт, а талоны стали бумажками.
Перед глазами до сих пор стояло лицо бывшего начальника цеха Пётр Ильича Сковородникова. Тот умер от инфаркта прямо на рабочем месте, когда ему на стол положили квитанцию на оплату отопления цеха, которую теперь требовали с рабочих. Сковородников упал лицом в чертёж детали 67-03-42, и Павел тогда подумал: «Хорошая смерть. На работе. Быстрая».
Но умирать Павел не хотел. У него был сын.
В дверь постучали. Три коротких, два длинных, снова три коротких. Армейская условность. Павел вздрогнул. Он никого не ждал, тем более тех, кто знает «код» его бывшей части. Он служил в войсках специального назначения ГРУ — 14-я бригада, отдельный разведывательный батальон. Секретные операции в Афганистане, Чечня, Нагорный Карабах. Оттуда он вынес три навыка: убивать, выживать и не задавать лишних вопросов.
Павел открыл дверь.
На пороге стоял мужчина лет сорока, спортивного телосложения, в чёрной кожаной куртке и дорогих итальянских ботинках, которые на хабаровских улицах в лужах октябрьской слякоти смотрелись как женские туфли на балу в сельском клубе. Лицо — скуластое, с маленькими колючими глазами, которые, как казалось Павлу, видели всё и сразу. За правым ухом — свежий шрам, похожий на след от ножа.
— Тихомиров? — спросил мужчина. Голос низкий, спокойный. Такой голос бывает у людей, которые привыкли, что их слушаются.
— А вы кто?
— Тебя послали, Тихомиров. Не понял? Забыл, как с людьми разговаривать?
Павел инстинктивно встал в стойку — ноги чуть шире плеч, корпус развёрнут, правая рука свободна. Дверь приоткрыта так, чтобы видеть не только того, кто перед ним, но и коридор.
— Я спросил: вы кто? — повторил Павел. Тон был ледяной.
Мужчина усмехнулся. Полез во внутренний карман куртки. Павел напрягся — но это оказалась не пушка, а визитка. Плотная бумага, золотой обрез. На визитке значилось: «Юрий Масленников. Коммерческие и юридические услуги». Ни номера телефона, ни адреса. Только имя и идиотская должность.
— Масленников я. Юрий Павлович. А тебя, Паша, позвали в дело люди, которых ты знаешь. Точнее, знал. Валеру Бережного помнишь?
Павел помнил. Валера Бережной служил с ним в одной роте в Афгане. В восемьдесят восьмом их колонна попала в засаду под Хостом. Валера прикрывал отход, получил пулю в плечо, но вытащил троих раненых. Орден Красной Звезды. После армии Валера вернулся в Хабаровск, работал в милиции, потом уволился. Павел слышал, что Валера теперь «авторитетный коммерсант», что бы это ни значило.
— Помню Валерия, — сказал Павел.
— Валера про тебя сказал: «Парень свой, могилы — копать умеет, лишнего не спросит». Это правда?
Павел молчал.
Масленников вытащил из кармана пачку денег. Зелёные американские доллары — Павел узнал. Сто долларов. Пять штук. Пятьсот долларов. Это была сумма, которую он зарабатывал на заводе за два года. Может, за три.
— Завтра в девять утра подойдёшь к гаражному кооперативу «Восток» на Краснореченской. С собой ничего брать не надо. Сделаешь, что скажут — получишь ещё пять. И вопрос с работой решим. Валера тебя в охрану возьмёт. Нормальная работа, Паша. Ты мужик серьёзный, рукастый, язык за зубами держать умеешь.
Павел посмотрел на раскладушку, где спал Женька. Сын во сне сказал: «Пап, я хочу кушать». Или это показалось?
— Я подумаю, — сказал Павел.
— Тут думать нечего, Тихомиров. — Масленников сунул деньги в нагрудный карман Павла. — Ты в жопе, и ты это знаешь. Мы тебе руку помощи протягиваем. А завтра в девять — не придёшь, пеняй на себя. Не мы тебя нашли, другие найдут. Только другие — не такие добрые.
Он развернулся и ушёл. Тяжёлые ботинки зацокали по кафельному полу коммуналки.
Павел закрыл дверь на цепочку. Посмотрел на деньги. Пятьсот долларов. Настоящие? Он понюхал бумагу. Пахло типографской краской и немного — порохом. Странно. Или не порохом, а чем-то другим. Может, кровью.
Женька не спал. Он сидел на раскладушке и смотрел на отца.
— Дядя злой, — сказал мальчик.
— Спи, Женя.
— Я не хочу, чтобы ты уходил.
— Никуда я не ухожу. Спи.
Павел вышел на кухню. Из крана текла ржавая вода. Он вымыл единственную кружку, налил воды, выпил. Посмотрел в окно. Во дворе горел один фонарь, и вокруг него кружили мошки — хотя октябрь, откуда мошки? Может, показалось.
Он решил, что пойдёт. Не потому, что хотел. Потому что выбора не было.
Утро. 9:00. Гаражный кооператив «Восток».
Гаражи стояли рядами, как бетонные надгробия. Вдоль забора — колючая проволока, на воротах — надпись баллончиком «ОПГ Общак — территория». Павел прочитал и вздрогнул. Почему? Потому что ОПГ — это организованная преступная группировка. Газеты писали о них каждый день. Их боялись все. Даже милиция.
Его встретил здоровяк в спортивном костюме с бритым черепом и татуировкой на шее — паук в паутине. Знак «авторитет», читал Павел криминальную хронику. Здоровяк молча кивнул и провёл внутрь одного из гаражей.
Внутри оказалась мастерская. Инструменты, подъёмник, тюбинги. И запах. Запах бензина, машинного масла — и ещё кое-чего. Павел узнал этот запах. Трупный. Один раз понюхал в Афгане летом — забыть невозможно.
В углу стоял Валера Бережной. Он изменился. Поправился, на лице — шрамы новые, взгляд тяжёлый, бездушный. В руках — газета «Приамурские ведомости» за вчера. Валера отложил газету.
— Паша, братан. Пришёл.
— Пришёл, Валера.
— Ты знаешь, кто мы такие?
— Догадываюсь.
— Мы не бандиты, Паша. Мы бизнесмены. Просто бизнес у нас специфический. Кому-то нужны деньги, кому-то — чтобы не мешали, кому-то — чтобы уехали навсегда. Мы помогаем решать проблемы. Ты поможешь?
Павел кивнул.
— Хорошо. — Валера махнул рукой. Из подсобки вывели человека. Мужчина лет тридцати, в наручниках, с мешком на голове. Он мычал. Ноги дрожали, штаны мокрые — обмочился от страха.
— Кто это? — спросил Павел.
— Он тебе не нужен, — сказал Валера. — Его зовут Денис Волков. Работал в налоговой полиции. Думал шпионить за нами, записывать разговоры. Наш друг Юрий Масленников его вычислил. Теперь Денис — проблема. Ты проблемы решать умеешь, Паша?
— На войне умел.
— Это не война. Это проще. — Валера вытащил из-за пазухи пистолет Макарова. Накрутил глушитель. Протянул Павлу. — Без глушителя короче — слишком громко. Соседи не любят шума.
Павел смотрел на пистолет. В Афгане он убивал. Десять, двенадцать, может, семнадцать человек. Он не считал. Но там была война. Свои — чужие. Пуля — враг. А здесь? Человек без оружия, в наручниках, с мешком на голове. Он мычит. Он не враг.
— Сын у тебя, Паша, — тихо сказал Валера. — Женька. В школу ходит. В 35-ю гимназию, на Ленинградской. Уроки у него заканчиваются в 13:30. Если ты не возьмёшь пистолет — мы найдём другого человека. Но тогда у Женьки могут начаться проблемы. Я не угрожаю, Паша. Я просто описываю реальность.
Павел взял пистолет. Дрожащей рукой. Потом рука перестала дрожать.
— Снимите мешок, — сказал Павел.
Ему сняли.
Парень — Денис Волков — смотрел на Павла безумными глазами. Ему было лет двадцать пять. Молодой совсем. Женщина? Дети? В кармане — фотография девушки и маленькой девочки.
— Прости, Денис, — сказал Павел.
И нажал на спуск.
Хлопок. Глухой, как удар подушкой о стену. Тело Дениса Волкова упало. Кровь растеклась по бетонному полу. Павел смотрел. Смотрел не моргая.
Валера похлопал его по плечу.
— Добро пожаловать в семью, Паша. Добро пожаловать в «Общак».
На выходе из гаража Павла ждал Юрий Масленников — Краб. Тот курил сигарету «Мальборо» и улыбался. Достал конверт с деньгами.
— Твоя доля, Тихомиров. Полторы тысячи. За первый раз — щедро. Дальше платить будем по пятьсот за выезд. Освоишься — премии, повышения. Теперь ты с нами, Паша. Ты — наш Егерь.
Почему Егерь? Потому что Павел Тихомиров любил охоту. Он любил лес, тишину, ружьё. Но теперь охота стала другой. В городе. На двух ногах.
Он вернулся домой в тот же день. Женька сидел за столом и делал домашнее задание. Алгебра. Уравнения. Павел смотрел на руки сына — тонкие пальцы, чистая кожа. На его собственных руках была кровь. Он мыл их несколько раз под холодной водой, но запах не смывался.
— Пап, я решил пример, — сказал Женька. — Смотри: 2х + 5 = 17. Х равен 6.
— Молодец, сынок.
— Пап, а почему у тебя руки красные?
— Краска, Женя. Просто краска.
Павел закурил. Он ещё не знал, что этот день станет началом конца. Не его — Женькиной души.
Через месяц он приведёт сюда Масленникова на ужин. Тот принесёт игрушки для Женьки — машинки, солдатиков. И скажет мальчику: «Хочешь заработать на новую компьютерную приставку, Женя? Делов пустяк — посидишь у папы в машине, пока он разговаривает с дядей»?
И Женька согласится. Потому что ему двенадцать. Потому что он голоден. Потому что он хочет, чтобы папа гордился им.
Это будет его первое падение.
Но об этом позже.
ГЛАВА ВТОРАЯ: ПСАРЬ И ЩЕНОК
Хабаровск, апрель 1996 года. Посёлок Красная Речка. Частный сектор на окраине.
Евгений Демин мечтал стать космонавтом. Или, на худой конец, водителем троллейбуса. В свои неполные четырнадцать лет он понимал, что космонавт — это несбыточно, а троллейбус — слишком скучно. Но были и другие варианты. Например, папина работа. Папа Тихомиров теперь работал в «фирме». Мама, которая иногда звонила из Владивостока, где жила с тем самым корейцем, говорила: «Женя, твой отец — бандит». А Женя отвечал: «Мама, папа — герой». Потому что папа приносил домой деньги. Много денег. Теперь в их коммуналке стоял новый телевизор «Sony», видеомагнитофон «Panasonic», игрушечная приставка «Dendy» с тридцатью тремя картриджами, и в холодильнике всегда была еда. Копчёная колбаса, которую Женя раньше только по телевизору видел. Икра красная банками. Бананы — зимой.
— Женя, — позвал отец из кухни. — Иди сюда.
Женя оторвался от приставки. Он играл в «Танчики» — старую игру, где надо защищать базу. Папа научил. Говорил: «Стратегия, сынок. Важно не просто стрелять, а думать на два хода вперёд».
На кухне сидел Юрий Масленников — тот самый дядя в кожаной куртке, которого Женя побаивался. Не потому, что дядя Юра был злой. Нет, он всегда улыбался, всегда приносил подарки. Но улыбка была какая-то… неправильная. Как у аниматора на детском празднике, который ненавидит детей, но улыбается ради зарплаты.
— Здорово, Женька, — сказал Масленников. — Садись, разговор есть.
— Здравствуйте, дядя Юра.
— Умный пацан. Взрослый. Уже четырнадцать почти? Паша, сколько сыну?
— Весной четырнадцать стукнет, — ответил Павел, не глядя на сына.
— Взрослый мужик. — Масленников откинулся на стуле. Женя заметил, что за поясом у дяди Юры что-то торчит. Ручка? Нет. Пистолет. Женя уже видел пистолеты раньше. У папы в тумбочке лежал. Маленький, чёрненький. Папа сказал: «Это игрушка, Женя». Но Женя знал, что игрушки не бывают с такими тяжёлыми магазинами.
— Женя, — продолжил Масленников. — Твой папка теперь важный человек. Он у нас — Егерь. Знаешь, кто такой Егерь?
— Охотник, — ответил Женя.
— Правильно. Охотник. Только папа твой охотится не на зайцев. На более опасную дичь. И ему нужен помощник. Псарь называется. Ну, типа, собачник. Кто собак натаскивает, чтобы они дичь гнали. Ты будешь моим псарем, Женя. Хочешь?
Женя посмотрел на отца. Павел сидел, опустив голову. Молчал.
— А что делать надо? — спросил Женя.
— Мелочи. — Масленников улыбнулся шире. — Иногда надо посидеть в машине, посмотреть, не идёт ли кто. Иногда — сжечь кое-какие вещи. Иногда — сказать папе, что ты что-то видел. Ну, элементарные вещи. За это платить будем. Триста долларов в месяц. Твои личные деньги.
Триста долларов. Женя перевёл в уме. Примерно девять миллионов рублей по курсу того времени. Девять миллионов. Он мог купить всё, что угодно. Новую приставку, велосипед, форму «Адидас» — а не китайскую подделку, которую продают на рынке.
— Согласен, — сказал Женя, не сомневаясь ни секунды.
Павел поднял голову. Посмотрел на сына. В его глазах была пустота.
Машина. Вечер. Район Южного микрорайона.
Женя сидел на заднем сиденье «Волги» ГАЗ-3110 тёмно-синего цвета. Отец был за рулём. На переднем сиденье — дядя Юра. Они ждали кого-то у подъезда панельной девятиэтажки. В руках у отца был пистолет — большой, чёрный, с длинным стволом.
— Женя, — сказал Масленников. — Видишь тот подъезд? Сейчас из него выйдет мужчина. Лысый, в коричневом плаще. Как только выйдет, мы выйдем из машины. Твоя задача — оставаться здесь. Если увидишь ментов — милицию — включи фары. Дальний свет. Понял?
— Понял, дядя Юра.
— Умница. — Масленников повернулся к Павлу. — Тихомиров, ты готов?
— Готов, — ответил Павел.
Они вышли. Женя остался один. Было темно, фонари не горели — в Южном микрорайоне вечно проблемы с освещением. Ночью в марте холодно, на стекле пот. Женя дышал на стекло и рисовал пальцем звёздочки. Потом выглянул в окно.
Отец и дядя Юра стояли у подъезда. Ждали. Через минуту дверь открылась. Вышел мужчина — точно, лысый, в коричневом плаще. Он курил. Поднёс зажигалку к сигарете. Вспышка осветила его лицо — уставшее, помятое, с мешками под глазами.
— Гришин? — спросил Масленников.
Мужчина обернулся. Хотел что-то сказать — но не успел. Павел выстрелил. Два раза. Мужчина упал на асфальт. Плащ распахнулся, из-под него потекла тёмная жидкость. Кровь. Женя знал, как выглядит кровь. Однажды он разбил коленку во дворе. Кровь была красная. А тут — чёрная, в темноте. Чёрная и густая.
Павел и Масленников быстро вернулись к машине. Двигатель завёлся. «Волга» рванула с места.
— Женя, ты что-нибудь видел? — спросил Масленников.
— Ничего, дядя Юра, — ответил Женя. Голос не дрожал. Почему-то не дрожал.
— Молодец. Вот тебе премия. — Масленников протянул назад сто долларов.
Женя взял деньги. Спрятал в карман джинсов. На них была кровь? Нет. Крови не было. Только запах. Пороховой запах. Как в тот раз, когда они с папой ходили в тир. Вкусно, наверное. Или нет. Женя не мог понять.
Дома Павел долго мылся в душе. Женя сидел на кухне и считал деньги. Сто долларов. Можно купить новые кроссовки. А можно отдать маме? Нет, мама не берет деньги от папы. Говорит: «Это кровавые деньги». Но мама сама живёт с корейцем, который торгует крадеными джинсами. Чем лучше?
— Женя, — вышел из душа Павел. — Иди сюда.
Отец стоял посреди комнаты в одном полотенце. Всё тело в шрамах. Женя раньше не замечал — или отец прятал. Но сейчас увидел. Спина исполосована, на груди — след от пули, на руках — ожоги.
— Папа, а тебе не страшно? — спросил Женя.
— Страшно, сынок.
— А зачем ты это делаешь?
— Ради тебя, Женя. Всё ради тебя.
— Я не хочу, чтобы ты ради меня убивал, — тихо сказал Женя. — Я хочу, чтобы ты был просто папой.
Павел сел на диван, уронил голову в ладони. Плечи задрожали. Женя впервые видел отца плачущим. Он подошёл, обнял. Папа пах мылом и немного — медью. Кровью. Медный запах. Женя запомнил его на всю жизнь.
— Я больше не буду, — прошептал Павел. — Обещаю.
Но это была ложь. А Женя уже не верил в обещания. Не после сегодняшней ночи. Не после того, как увидел, как падает человек в коричневом плаще. И не почувствовал ничего.
Вообще ничего.
«Общак». Гараж на Краснореченской. Май 1996 года.
Теперь Женя бывал здесь часто. Отец брал его с собой на «точки» — так назывались места, где нужно было устранять проблемы. Женя сидел в машине, смотрел по сторонам. Иногда сжигал одежду после «выездов». В гараже стояла железная бочка, в неё кидали вещи убитых — куртки, брюки, обувь, паспорта. Женя лил бензин и поджигал. Запах горелой синтетики смешивался с запахом бензина. Потом добавлялся запах плавленого пластика — когда горели документы.
— Видишь ли, Женька, — объяснял Масленников, пока Женя помешивал палкой горящие вещи. — Люди — это ресурс. Такой же, как нефть или лес. Одни люди приносят пользу живыми — платят налоги, работают на заводах. Другие приносят пользу мёртвыми — их смерть решает проблемы живых. Это цинично, но это правда. Ты ещё маленький, поймёшь.
Женя понимал. Он понимал всё. И это было страшнее, чем если бы он не понимал ничего.
В июне 1996 года Жене поручили первое самостоятельное задание. Не просто сидеть в машине и жечь тряпки — а сделать кое-что самому.
— Ты должен поехать на трассу Хабаровск — Владивосток, — сказал Масленников. — Там, на 47-м километре, стоит фура с красным прицепом. Водитель — мужик по кличке Тихий. Хочет уйти к конкурентам, унести с собой деньги. Наша касса, общая. Ты подойдёшь к нему, скажешь: «Дядя Тихий, тебя дядя Юра зовёт». Он тебя не испугается — пацан, глупый. Потом уводишь его в лес. А там папа подстрахует.
— А что я ему скажу в лесу? — спросил Женя.
— Ничего, Женя. Твоё дело — привести. Остальное — отцовское.
На трассе было душно. Июльская жара, асфальт плавился. Женя подошёл к фуре. Дверь кабины была открыта. Внутри спал мужчина — рыжий, веснушчатый, с большущим носом. Тихий. Он и правда был тихий — даже храпел едва слышно.
— Дядя Тихий, — позвал Женя. — Дядя Юра зовёт.
Водитель открыл глаза. Увидел пацана. Улыбнулся.
— А ты чей, парень?
— Я племянник Юрия Павловича. Он в лесу, на поляне. Сказал, что у нас праздник, шашлыки.
— Шашлыки — это хорошо. — Тихий потянулся, спрыгнул из кабины. — Веди, племянник.
Женя повёл. По лесной тропинке, мимо кустов, мимо сухих веток, хрустящих под ногами. Водитель шёл сзади, насвистывал мелодию. Что-то из «Ласкового мая».
На поляне никого не было. Женя обернулся. Из кустов вышел отец. В руках — пистолет с глушителем.
— Тихий, извини, — сказал Павел.
— Егерь? — заорал водитель. — Ты чего, Егерь? Я ж свой! Я ж брат!
— Кто своих предаёт, тот братом не был. — Павел выстрелил. Один раз. Водитель упал.
— Уходи, Женя. Не смотри.
Женя не ушёл. Он смотрел. Смотрел, как отец достаёт из кармана убитого ключи от фуры, как обыскивает карманы, как забирает бумажник. Смотрел, как кровь впитывается в мох. Мох был зелёный, а стал бурый.
— Папа, — сказал Женя. — А можно я в следующий раз сам?
Павел замер.
— Что?
— Сам, говорю, сделаю. Ты меня учил: чтобы убить врага, надо смотреть ему в глаза. А ты всегда сбоку или сзади. Я хочу научиться смотреть в глаза.
Павел Тихомиров посмотрел на сына. Перед ним стоял не мальчик. Перед ним стояло чудовище, которого он сам вырастил. И не могло быть страшнее наказания, чем осознание этого факта.
— Нет, — сказал Павел. — Никогда.
Но он знал, что «никогда» не наступит.
Ноябрь 1996 года. Задание в городе Вяземский.
Жене было тринадцать с половиной. Ему выдали пистолет. Настоящий, боевой, тоже Макаров, но маленький — почти детский. И сказали: «Убей человека. Сам».
Объект — женщина. Сорок пять лет, бухгалтер в районной администрации. Отказалась подписывать документы на передачу муниципальной земли торговой фирме «ДальСтрой», которая была подставной и принадлежала «Общаку». Её звали Елена Геннадьевна Соболева. У неё был сын, восьми лет. Муж — военный, погиб в Чечне.
Женя ждал её у подъезда. Вечер, темно. Она несла пакет с продуктами — хлеб, молоко, что-то ещё. Наверное, ужин ребёнку. Женя подошёл. Спросил: «Тётя, который час?»
Она посмотрела на часы. Наручные, старые, «Победа». Сказала: «Без пятнадцати семь, мальчик».
Он выстрелил из-под куртки. Прямо в живот. Женщина упала на колени, потом на бок. Пакет упал, хлеб выкатился, молоко разбилось. Белое смешалось с красным.
— За что, мальчик? — прошептала она.
— Дядя Юра сказал, что вы плохая тётя, — ответил Женя.
Она улыбнулась. Кровь шла изо рта.
— Скажи своему дяде… что он… тварь…
И всё.
Женя постоял, посмотрел. Потом ушёл. Только пистолет выбросил в реку по дороге — надо было в бетонный блок закопать, но не хотелось пачкать руки. И так грязно.
Дома он съел тарелку борща, которую сварила бабушка (мать отца, которая вдруг появилась из ниоткуда, когда у Павла появились деньги). Посмотрел мультики. И лёг спать.
Ночью ему приснилась Елена Геннадьевна. Она сидела на краю его постели и гладила по голове.
— Ты умрёшь в подвале, — сказала она. — Один. И никто не придёт.
Женя проснулся в холодном поту. И впервые в жизни заплакал. Не потому, что испугался. А потому, что понял: он не хочет быть тем, кем стал. Но обратной дороги нет. Никогда не было.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ: ПАДЕНИЕ ЕГЕРЯ
Хабаровск, апрель 2007 года. Следственный комитет по Дальневосточному федеральному округу.
Следователь Андрей Морозов пил уже третий кофе за утро. Кофе растворимый, дешёвый, из автомата в коридоре, который чинили три раза, но он всё равно плевался горячей бурдой. Морозов привык. За десять лет работы в прокуратуре он привык ко всему — к трупам, к запаху разложения, к угрозам, к деньгам в конвертах, которые совали в карман его пальто, когда он выходил из подъезда. Но к этому делу он не мог привыкнуть.
Дело № 472-С. «Общак».
На столе лежали фотографии. Сорок семь жертв. Мужчины, женщины, один ребёнок — девочка двенадцати лет, оказалась в машине, которую зачищали киллеры. Родители были целями, ребёнок — случайной жертвой. Её убили выстрелом в голову, чтобы не оставлять свидетеля.
Рядом лежали показания свидетелей. И одно показание, которое Морозов перечитывал в десятый раз. Евгений Демин. 1993 года рождения. На момент дачи показаний — восемнадцать лет. Список преступлений, в которых он признался: двенадцать эпизодов соучастия в умышленных убийствах, два покушения, тридцать семь фактов пособничества — подготовка транспортных средств, уничтожение вещественных доказательств, наблюдение за объектами.
И пять убийств, которые Демин совершил лично. Начиная с тринадцати лет. Тринадцати, чёрт возьми.
Морозов закурил. В кабинете курить запрещали после того, как соседний следователь спалил дело и чуть не спалил всё здание. Но Морозов всегда курил в кабинете, когда думал.
— Морозов, — заглянул оперативник Леонид Кравчук, по кличке «Хохол». — Там этот, Демин, пришёл. С адвокатом.
— Пусть заходит.
Вошёл Евгений Демин. Молодой парень, двадцать лет — но выглядел на все тридцать. Измождённое лицо, впалые щёки, на руках татуировки — наколки, которые делают в тюрьме. Но Демин никогда не сидел. Откуда наколки? Свои, «общаковские». Правая рука. Цифры — количество убийств? Морозов не спрашивал.
— Садитесь, Евгений.
Демин сел. Адвокат — пожилой мужчина с усталыми глазами — пристроился рядом. Морозов знал его. Семён Борисович Каган, адвокат по уголовным делам с тридцатилетним стажем. Хороший адвокат, честный. Редкость.
— Евгений, — начал Морозов. — Вы подтверждаете своё желание сотрудничать со следствием?
— Подтверждаю.
— Вы понимаете, что в обмен на сотрудничество вы получите смягчение приговора, но не освобождение от ответственности?
— Понимаю.
— Вы понимаете, что после дачи показаний ваша жизнь будет под угрозой? Что мы будем вынуждены поместить вас в программу защиты свидетелей? Смена личности, места жительства, полный разрыв с прошлым?
— Понимаю, — Демин скривил губы. — Лучше моя жизнь под угрозой, чем под угрозой жизни других детей, которых мой отец или дядя Юра заставят убивать.
Морозов откинулся на спуле. Посмотрел Демину в глаза. Взгляд у парня был тяжёлый, древний. Не двадцать лет — двести. Такие глаза он видел у ветеранов Афганистана, которые прошли через плен.
— Рассказывайте, — сказал Морозов.
И Демин начал рассказывать. Всё. С самого начала. 1995 год, гаражный кооператив «Восток», первое убийство отца. 1996 год, женщина у подъезда. 1997 год, мужчина на стройке — Демин сам нажимал на курок. 1998-й, 1999-й, 2000-й. Год за годом.
— Ваш отец, Павел Тихомиров, он знал, что вы участвуете в убийствах?
— Он сам меня учил.
— Учил? Чему?
— Как не оставлять следов. Как закапывать тела, чтобы полиция не нашла. Как стрелять в упор, чтобы не промахнуться. Как смотреть в глаза умирающему человеку и не чувствовать ничего. — Демин замолчал. Потом добавил: — Последнее у меня не получилось. Я всегда чувствовал. Просто научился не показывать.
Морозов записывал. Ручка скрипела по бумаге. Сорок одна страница показаний. Потом сорок вторая, сорок третья. Демин называл имена, даты, места. Где закопаны тела. Кто ещё в «Общаке» отдавал приказы. Кто из милиции прикрывал. Кто из судей брал деньги.
— Юрий Масленников, — сказал Демин. — Краб. Это главный мозг. Это он создал систему. Это он вербовал детей, беспризорников, детей из бедных семей. Скажешь пацану: «Хочешь, чтобы твоя мама не голодала? Сделай раз, и всё». И они делали. Со мной — тоже. Только мой отец сам меня продал. Сначала Крабу, потом вам.
— Что значит «продал вам»?
— Мой отец дал против меня показания. В 2005 году, когда его взяли первый раз по другому делу. Он сдал меня. Ради того, чтобы ему уменьшили срок. — Демин рассмеялся. Сухо, жёстко. — Представляете, следователь? Отец сдал сына. А сын сдаёт отца. Красивая семейка.
Морозов молчал.
— Я не в обиде, — продолжил Демин. — Папа прав. Я убийца. Он убийца. Мы друг друга стоим. Просто он хотел жить. Я тоже хочу жить. Поэтому я здесь.
За дверью кабинета послышались шаги. Кто-то пробежал по коридору. Кравчук выглянул, вернулся — лицо белое.
— Морозов, — тихо сказал он. — Только что звонили из СИЗО. Тихомирова нашли в камере.
— Живой?
— Мёртвый.
Морозов выронил ручку.
СИЗО-1 города Хабаровска. Камера № 47. 3 мая 2012 года.
Павел Тихомиров — Егерь — сидел на нарах. Простыни он разорвал на полосы ещё накануне. Связал в верёвку. Привязал к трубе отопления под потолком. Потом встал на табурет. Четыре года ожидания суда, четыре года допросов, очных ставок, показаний. Сын против отца. Отец против сына. И Женька — маленький, голодный Женька, который просил хлеба, а получил смерть.
Он думал о том, что мог бы уйти раньше. После Чечни. После первого убийства. После того, как впервые взял пистолет в руки. Но не ушёл. Потому что боялся. Боялся смерти. Боялся ада. А теперь понял — ад, это жизнь, которую он прожил. И жизнь, которую он дал сыну.
Табурет с грохотом упал.
Тело Павла Тихомирова, 1965 года рождения, бывшего военнослужащего войск специального назначения ГРУ, бывшего наёмного убийцы, бывшего отца, закачалось на самодельной верёвке.
В соседней камере кто-то запел. Блатная песня. Про воронов, которые прилетят клевать глаза.
Следователь Морозов приехал в СИЗО через два часа. Осмотрел тело. Записал в протокол: «Видимых следов насильственной смерти не обнаружено». Но потом, когда все ушли, он достал телефон и набрал номер.
— Кравчук, — сказал он тихо. — Это не самоубийство.
— Откуда знаешь?
— Я видел его лицо. Если бы он вешался сам — на лице было бы спокойствие. А тут — ужас. Его держали. Трое или четверо. Накинули петлю. Он сопротивлялся. Ногти сломаны, на запястьях следы.
— Но ты же записал «нет следов».
— А что мне оставалось? Иначе и меня бы нашли повешенным.
Морозов положил трубку. Вышел из СИЗО на улицу. Хабаровский ветер дул с Амура, холодный, промозглый, хотя май на дворе. Он закурил. Посмотрел на серое небо.
— Прости, Егерь, — сказал он вслух. — Не уберёг.
За забором СИЗО стоял автобус с тонированными стёклами. Внутри сидел Евгений Демин. Под новым именем. С новой биометрией. Ему сказали: «Твой отец умер». Он кивнул. И всё.
Ни слезинки. Ни слова.
Потому что слёзы кончились ещё в тринадцать лет, когда он научился смотреть в глаза умирающим. И ничего не чувствовать.
ЭПИЛОГ: ВСАДНИКИ АПОКАЛИПСИСА
Вы прочитали эту историю. И теперь, когда вы закроете последнюю страницу, не удивляйтесь, если ваша рука дрогнет. Если в зеркале вам почудится чьё-то лицо — уставшее, с пустыми глазами. Если ночью вы проснётесь от того, что кто-то тихо плачет в темноте — и поймёте, что этот кто-то — вы сами.
Евгений Демин жив. Где-то. Под чужим именем. Он ходит по тем же улицам, дышит тем же воздухом, покупает хлеб в том же супермаркете. Он смотрит на детей на детских площадках и думает: «А ведь я мог быть таким». Но не стал. Его научили другому. Его научили убивать.
И вы никогда не узнаете его нового лица. Никогда не поймёте, кто сидит рядом с вами в автобусе. И это — самый страшный урок этой истории. Не в том, как человек становится монстром. А в том, что монстр может быть вашим соседом. Вашим другом. Вашим ребёнком.
Оглянитесь.
