Волчьи ворота: подвал Военная драма про первую чеченскую кампанию. Русский автофикшн о связистах, запертых в подвале школы
«В подвале нет ни чеченцев, ни русских. Там есть только те, кто ещё дышит, и те, кто уже нет. Война кончается там, где кончается свет.»
— Из дневника рядового А. Морозова, найденного в руинах школы №6, Грозный, 2010 год
Глава первая. Город, которого нет
Грозный в январе девяносто пятого не был городом. Он был конструкцией из дыма, огня и молчащих домов. Когда колонна БТРов подполковника Шатрова вползала на улицу Первомайскую, небо было серым — не от туч, а от копоти. Горели нефтехранилища на окраине. Горели машины. Горело само время — медленно, с чадным запахом, как непотушенная сигарета в мёртвой руке.
Шатров сидел в командирском БТРе, сжимая рацию. Голова болела уже вторые сутки — то ли от недосыпа, то ли от того, что он перестал различать границу между реальностью и бредом. Перед глазами всё ещё стоял вчерашний бой у железнодорожного вокзала. «Грады» били по жилым кварталам. Снайперы снимали его людей с балконов, с чердаков, из подвалов — оттуда, откуда не должен стрелять никто, кроме войны.
— Товарищ подполковник, — голос водителя вернул его в действительность, — школа. Шестая. Похоже, пустая.
Шатров выглянул в смотровую щель. Здание стояло в конце улицы — типовой советский проект, три этажа, облупленная штукатурка, выбитые окна. На фасаде ещё висел лозунг «Слава труду!», но буква «у» отвалилась, и теперь читалось «Слава трд!». Шатров подумал, что это символично — труд кончился. Осталась только смерть.
— Заходим, — сказал он. — Пехота — на первый этаж. Связисты — в подвал. Там будем ставить узел.
БТР замер у школьного крыльца. Броня лязгнула. Десант высыпался наружу — двенадцать человек, включая Шатрова. Молодые, злые, с красными от недосыпа глазами. Старший лейтенант Князев — которого все звали Князь — шёл первым. Автомат наизготовку, палец на спусковом крючке. Ему было двадцать пять, но он уже успел повоевать в Абхазии. Не боялся ни пуль, ни приказов, ни собственной смерти — Шатров знал таких. Они долго живут или не живут вовсе.
— Князь, — окликнул Шатров, — притормози. Могут быть растяжки.
— Проверил, товарищ подполковник. Чисто. — Князь оскалился. В темноте школьного коридора его зубы казались неестественно белыми. — Духи тут уже прошлись. Вон, стенка прострелена с двух сторон.
Они прошли по коридору мимо классов. Парты разбросаны, тетради валяются на полу, на стенах — портреты русских писателей с вырванными глазами. Толстой смотрел чёрными дырами на войну, которую не понимал. Пушкин был расстрелян в упор — кто-то приставил автомат к его бакенбардам и нажал спуск.
— Вот ведь, — сказал рядовой Рыжий, молодой связист из Ярославля, — Пушкина жалко. Он же наш.
— Пушкина, может, и жалко, — ответил старшина Борода — Бородин, сорокалетний мужик с усами, которые свисали до подбородка, — а вот этот, — он пнул валявшуюся на полу ампулу, — это не наш. Это духи обкололись.
В подвал вела широкая лестница из серого бетона. Пахло сыростью, мазутом и чем-то сладковатым — как в морге, когда только что занесли тело. Шатров спустился первым, включил фонарик. Луч выхватил кирпичные стены, лужу на полу, железную печь-титан в углу и несколько ржавых труб, уходящих в потолок.
— Узел связи ставим здесь, — сказал он. — Рыжий, рацию в правый угол. Борода, организуй оборону на первом этаже. Князь — бегом на крышу, наблюдательный пункт.
— Есть, — ответили почти хором.
Через час подвал превратился в маленькую крепость. У входа — мешки с песком, которых натаскали из дворовой песочницы. По периметру — посты. В углу — рация Р-159, старая, как сама война, но верная. Аккумуляторы — три штуки, тяжёлые, как кирпичи. Рыжий возился с антенной, пытаясь вытянуть её в вентиляционную шахту.
— Не ловится, товарищ подполковник, — доложил он через час. — Помехи. То ли духи ставят «глушилки», то ли город выгорел, эфир перегружен.
— Продолжай крутить, — сказал Шатров. — Связь нам нужна как хлеб. Без связи мы не войско. Мы — банда.
Он не знал, как пророческими окажутся эти слова.
Глава вторая. Первый штурм
На вторые сутки, на рассвете, ударили.
Шатров не спал — пил чай из алюминиевой кружки, смотрел в одну точку на карте. Где-то там, за кварталами, стояли наши. Но между ними и школой были боевики. Много. Вооружённые гранатомётами, крупнокалиберными пулемётами, снайперскими винтовками, которые они утащили с советских складов ещё в девяносто втором.
— Товарищ подполковник! — Князь ворвался в подвал, сбивая сапогами песок. — Танки! Со стороны нефтебазы. Три штуки. Идут к нам.
— Наши? — Шатров вскочил.
— Не разобрал. Оптика слабая. Но они бьют по нашим позициям.
— Духи. — Борода сплюнул. — Трофейные. У них теперь танков больше, чем у нас.
Первый снаряд прилетел через семь минут. Удар был страшный — стены дрогнули, с потолка посыпалась штукатурка. Рыжий упал на рацию, закрывая её собой. Борода выругался длинно, как стих. Второй снаряд угодил в перекрытие между первым и вторым этажом. Третий — пробил стену спортивного зала и взорвался внутри.
— Наверх! — крикнул Шатров. — Все наверх! Занять оборону на первом!
Они выбежали из подвала — и попали в ад.
Коридор первого этажа был завален кирпичом. Сквозь дыры в стенах было видно улицу — и фигуры в чёрном, бегущие между машин. «Лепестки» — так солдаты называли боевиков за их характерную манеру двигаться низко, стелясь по земле. Они шли волнами — одна затухала, другая накатывала.
— Огонь! — заорал Князь и нажал на спуск.
Автоматная очередь разорвала тишину. Потом заговорили все — наши «калашниковы», немецкие «Г-3» боевиков, где-то заухала «Муха» (РПГ-18). Шатров стрелял короткими, экономя патроны. Он видел, как падает Рыжий — нет, не убит, просто споткнулся. Как Борода прикрывает отход рядового Сидорова, который оступился и упал у самого выхода. Как Князь орет в лицо пулемётчику: «Ложись, уёбок!».
Это продолжалось сорок минут. Потом наступила тишина.
Не та тишина, которая бывает после дождя. Та, которая бывает после того, как мясо перестало кричать.
— Потери? — спросил Шатров, когда они собрались в подвале.
— Двое, — сказал Борода. — Сидоров — насмерть. Пуля в голову. Увезли не успели. И… — он замялся. — И Копылов.
— Копылов?
— Да. Его гранатой. Осколок в горло. Истёк кровью, пока мы его тащили.
Шатров закрыл глаза. Копылову было двадцать два. Он только вчера показывал фотографию девушки — тоненькой, с косичками. «Вернусь — поженимся», — сказал он. Не вернулся.
— Раненые?
— Князь зацепило в плечо. Пустяк. Ефимов контужен, ничего не слышит. Рыжий цел.
— Рация?
Рыжий поднял голову от аппарата. Лицо белое, в пыли, глаза расширены.
— Работает, товарищ подполковник. Но эфир забит. Я слышу их… они обсуждают, как нас взять. Говорят, что школа окружена. Что мы в кольце.
— Свои не отвечают?
— Глухо.
Шатров посмотрел на вход в подвал. Там, за мешками с песком, была лестница. А за лестницей — коридор, улица, кольцо. Он вдруг остро, до боли в зубах, осознал: они отрезаны. Не просто отрезаны — забыты. Штаб думает, что школа уже взята, или что школа уже пуста. Или штабу просто нет до них дела.
— Вот что, — сказал он, обводя взглядом своих людей. Их осталось десять. Десять живых, из двенадцати. — У нас есть вода, пайки, патроны и эта рация. Мы будем сидеть здесь. Ни шагу наверх без приказа. Князь, ты ранен — в угол. Борода, ты за оборону. Рыжий, ты за связь. Остальные — отдыхать. Спать. Экономить силы.
— А если пойдут на штурм? — спросил Князь.
— Отобьёмся.
— А если нет?
Шатров посмотрел ему в глаза.
— Тогда будем умирать. Но достойно.
Глава третья. Тени за стеной
На третий день они нашли их.
Борода обходил подвал — проверял углы, искал, нет ли где лазейки, через которую могли бы проникнуть боевики. Он нёс фонарик в одной руке, автомат в другой. В самом дальнем отсеке, за штабелем угля, он услышал плач.
— Есть кто? — спросил он, взводя курок.
В ответ — тишина. Потом снова плач. Детский.
— Товарищ подполковник! — крикнул Борода. — Сюда!
Шатров прибежал с Князем. За углём, прижавшись к стене, сидели люди. Старик с седой бородой — лет семидесяти. Две женщины в чёрных платках. И четверо детей — мальчики и девочки, от младенца до лет десяти. Они смотрели на солдат круглыми от ужаса глазами. У старика в руках был нож — кухонный, для хлеба.
— Не стреляйте, — сказал старик по-русски. С акцентом, но чисто. — Мы не боевики. Мы мирные. Спрятались здесь в первый день. Не могли уйти.
— Чего не ушли? — спросил Князь жёстко.
— Выхода нет. Вокруг стреляют. Дети… маленькие. Детей жалко.
Шатров опустил автомат. Посмотрел на детей. Самый маленький — девочка месяцев восьми — лежала на руках у женщины и не плакала. Она просто смотрела — большими, тёмными, как само дно этого подвала, глазами.
— Борода, — сказал Шатров, — найди сухпайки. Детям дать молока — есть у кого? Нет? Тогда чай. Сладкий.
— Ты чего, командир? — Князь схватил его за рукав. — Это же чеченцы! Они могут быть связаны с духами!
— Они — дети, Князь. — Шатров стряхнул его руку. — Ты видишь оружие у младенца? Нет? Тогда молчи.
— А если они передадут информацию? Мы здесь воюем, а они — в подвале. Уши духов.
— Тогда будем сторожить их. — Шатров повернулся к старику. — Ты. Как тебя зовут?
— Ахмед, — ответил старик. — Я учитель. Русского языка. Преподавал в этой школе тридцать лет.
— Ахмед, — повторил Шатров. — Слушай меня. Вы будете сидеть в этом углу. Не выходить. Не шуметь. Не разговаривать с моими людьми. Еду получите. Если кто-то из вас — любой — попытается убежать или крикнуть, я буду вынужден… — он запнулся, подбирая слово, — принять меры.
— Мы никуда не побежим, — сказал Ахмед. — Нам бежать некуда. Спасибо, что не убили.
— Не за что, — буркнул Шатров и отвернулся.
Ночью Рыжий не спал. Он сидел у рации, крутил ручку настройки и слушал эфир. Эфир был полон голосов — чужих, враждебных, иногда знакомых. Он поймал обрывок: «…федералы в школе… взять живыми… подвал…» и всё. Потом помехи. Потом снова чужие голоса.
— Рыжий, — позвал Шатров из темноты, — что слышно?
— Ничего хорошего, товарищ подполковник. Они знают, что мы здесь. Готовят штурм. Говорят про заложников.
— Каких заложников?
— Не понял. Может, про нас. А может, про тех… в углу.
Шатров посмотрел в сторону чеченской семьи. Женщины спали, прижавшись друг к другу. Дети — в обнимку. Старик Ахмед не спал — сидел, прислонившись к стене, и смотрел в потолок. О чём он думал? О том, что его дом сгорел? О том, что ученики, которым он преподавал Пушкина и Толстого, теперь стреляют в русских солдат? Или просто о том, как выжить до утра?
— Рыжий, — сказал Шатров, — сделай громкость тише. И слушай. Если услышишь «свои» — любой позывной — сразу докладывай.
— Есть.
Глава четвёртая. Голод и тишина
День четвёртый начался с того, что кончились патроны. Не совсем — цинк ещё был. Но Борода, который пересчитывал боеприпасы каждое утро, сказал тихо:
— На два боя. На три — если бить прицельно. Но не больше.
— А у духов? — спросил Князь. Он сидел с перевязанным плечом, бледный, но злой.
— У духов — сколько угодно. Слышишь, как стреляют? Они там не экономят. У них склад в соседней школе. Или в мечети.
— Значит, надо прорываться, — сказал Князь. — Ночью. Взять раненых, взять детей, и — к своим.
— А старика? — спросил Борода.
— Старика — оставить.
— А баб?
— Баб тоже. Зачем нам обуза?
Шатров слушал этот разговор, лёжа на плащ-палатке. У него не было сил спорить. Не было сил даже думать. Только одна мысль билась в голове, как муха в банке: «Я подполковник. Я отвечаю за этих людей. Я не имею права умирать, потому что если я умру — они умрут все».
— Прорываться не будем, — сказал он, не открывая глаз. — Потому что на улице нас перестреляют как кур. Снайперы. Засады. Мы не знаем, где кто стоит.
— А если знать? — спросил Князь.
— Что?
— Ахмед. Он тридцать лет преподавал в этой школе. Он знает каждый подвал, каждый лаз. Он может вывести нас к нашим через канализацию.
Шатров открыл глаза. Посмотрел на Князя.
— Ты предлагаешь довериться ему?
— А у нас есть выбор? Через сутки сядут аккумуляторы. Мы не сможем даже «SOS» передать. Или мы доверяем старику, или мы трупы.
— Он может предать.
— Может. А может и нет. — Князь пожал здоровым плечом. — Это война, командир. Гадание на кофейной гуще.
Шатров поднялся. Подошёл к Ахмеду. Старик сидел, обнимая самую маленькую девочку. Она спала, прижавшись к его груди.
— Ахмед, — сказал Шатров. — Ты знаешь подземные коммуникации этой школы?
Старик поднял глаза. В них не было страха. Только усталость и что-то похожее на надежду.
— Знаю. Я работал здесь с семьдесят первого года. Под школой идёт коллектор. Он соединяется с городской ливнёвкой. По ней можно выйти к реке. А от реки — к вашим позициям.
— Почему ты нам не сказал раньше?
— Вы не спрашивали. И я не знал, кто вы. Думал, что вы расстреляете нас, если узнаете дорогу.
— А теперь знаешь?
— Теперь знаю. — Ахмед перевёл взгляд на детей. — Вы не расстреляли их. Это главное.
Шатров вернулся к своим. Сел на ящик, закурил — последнюю сигарету, припрятанную в шапке.
— Будем делать так, — сказал он. — Рыжий — последний сеанс связи. На любую волну. Передаём: «Шестая школа, подвал. Окружены. Выход через коллектор на юг. Ждём подтверждения». Если никто не ответит — идём сами. Князь — готовь группу. Борода — прикроешь отход.
— А чеченцы? — спросил Борода.
— Идут с нами.
— Зачем?
— Затем, что если мы их оставим — духи их расстреляют. Как пособников русских. Ты этого хочешь?
Борода молчал. Потом сплюнул.
— Не хочу. Но баб и детей тащить на себе — не наш долг.
— Наш, — сказал Шатров. — Теперь — наш.
Глава пятая. Последний аккумулятор
Рыжий сидел у рации три часа. Аккумулятор был один — два других уже сели. Он крутил ручку настройки медленно, миллиметр за миллиметром. Эфир шипел, как змея. Иногда проступали голоса — арабские, чеченские, слышалась молитва, чужие приказы.
— Ничего, — сказал он упавшим голосом. — Глухо, товарищ подполковник.
— Ещё раз, — приказал Шатров. — До конца.
Рыжий вздохнул, поправил наушники и начал сначала. Его пальцы дрожали. Не от холода — в подвале было тепло, почти душно от дыхания пятнадцати человек. Дрожал от отчаяния. Потому что он знал: если сейчас не поймает сигнал, они пойдут в темноту наугад. А наугад в Грозном девяносто пятого — это пуля в затылок.
— Шестая, я — Пятый, — вдруг пробилось сквозь шипение. Голос — русский, усталый, с хрипотцой. — Шестая, приём.
Рыжий замер. Потом заорал:
— Есть! Есть контакт! Товарищ подполковник, есть!
Шатров подскочил, выхватил наушники.
— Пятый, я Шестая. Докладываю. Школа, подвал. Окружены. Выход через коллектор на юг. Координаты передаю. Ждём помощи.
— Шестая, вас понял. — Голос в эфире зашипел, пропал, вернулся. — Мы в двух кварталах. Зажаты. Прорвёмся к вам через три часа. Держитесь.
— Через три часа? — переспросил Князь. — А если не прорвутся?
— Если не прорвутся — идём сами, — сказал Шатров. — Но теперь у нас есть ориентир.
Он оглядел подвал. Свои — десять человек. Чеченцы — семеро: старик, две женщины, четверо детей. Всего семнадцать. Восемнадцать, если считать мёртвого Сидорова, который лежал в углу, накрытый плащ-палаткой.
— Готовьтесь к выходу через час, — сказал Шатров. — С собой — только оружие и рацию. Всё остальное бросаем.
— А Сидоров? — спросил Борода.
— Останется здесь. Потом заберём.
Борода кивнул. Он подошёл к телу, перекрестился — неумело, как человек, который делает это раз в год — и отошёл.
За стеной, в темноте коллектора, что-то зашуршало. Все замерли.
— Крысы, — сказал Ахмед. — Там водятся крысы. Большие. Но они не нападают, если не трогать.
— Мы не трогаем, — ответил Князь. — Мы сами — крысы.
Глава шестая. Крик в бетоне
Они двинулись в коллектор в 23:15. Шатров шёл первым — фонарик в левой руке, автомат в правой. За ним — Рыжий с рацией. Потом чеченцы. Потом Князь и остальные. Борода замыкал — он тащил на себе два цинка патронов и мешок сухарей.
Коллектор был узким — в рост только Шатрову, остальным приходилось пригибаться. Вода по щиколотку — холодная, вонючая, с примесью мазута и ещё чего-то, о чём лучше не думать. Стены из бетонных колец покрыты скользкой слизью. Гул — вода гудит где-то далеко, перекликается с эхом.
— Сколько идти? — спросил Рыжий.
— По карте Ахмеда — километр, — ответил Шатров. — Полчаса. Если не заблудимся.
Они прошли метров двести, когда сзади раздался выстрел. Глухой, приглушённый бетоном, но отчётливый. Кто-то закричал — не по-русски, не по-чеченски, а просто человеческим криком, в котором не было слов.
— Стоять! — заорал Шатров. — Стоять всем!
— Там… там стреляют, — прошептала одна из женщин.
— Это не по нам. — Князь повернулся назад, вглядываясь в темноту. — Далеко. Метров сто.
— Борода! — крикнул Шатров. — Борода, ты?
— Я здесь, — голос старшины донёсся из темноты. — Я цел. Это не наши. Это духи — они в школе. Нашли труп Сидорова.
— Им нужны мы, — сказал Ахмед. — Они будут искать.
— Быстрее, — скомандовал Шатров. — Бегом.
Они побежали. В темноте, по колено в ледяной воде, спотыкаясь о камни, о трубы, о собственный страх. Дети плакали, но женщины зажимали им рты руками. Глаза привыкли к темноте — теперь Шатров различал стены, своды, ответвления.
— Направо! — крикнул Ахмед. — Направо, к реке!
Они свернули. Сзади снова раздались выстрелы — теперь ближе. Кто-то из своих выстрелил в ответ — короткая очередь, от которой заложило уши.
— Не стрелять! — заорал Шатров. — Экономьте патроны!
— Они нас догоняют, — сказал Князь. — Надо задержать их.
— Кем?
— Мной. И Бородой. Мы прикроем, а вы уходите.
Шатров остановился. В темноте он не видел лица Князя, но чувствовал его взгляд — холодный, решительный.
— Ты ранен, — сказал Шатров. — Ты не сможешь.
— Смогу. У меня есть граната. Одна. Её хватит.
— Нет.
— Командир, — голос Князя стал тихим, почти ласковым, — ты сейчас не командир. Ты отец этих детей. Веди их. А я — солдат. Солдаты не стареют.
Шатров хотел возразить. Но слова застряли в горле. Потому что он знал: Князь прав. Кто-то должен остаться. Иначе не уйдёт никто.
— Держись, — сказал он. — Мы вернёмся за тобой.
— Не вернётесь, — усмехнулся Князь. — Но спасибо.
Он развернулся и пошёл назад, в темноту. Шатров слышал его шаги — сначала твёрдые, потом стихающие. Потом — голос Князя, громкий, насмешливый:
— Эй, духи! Идите сюда! Я здесь, один. Посмотрим, кто кого!
Выстрелы. Очередь. Потом ещё одна. Потом — взрыв. И тишина.
— Бежим, — сказал Шатров. Сказал — и не узнал своего голоса. Он звучал так, будто говорил не человек, а надорванная струна.
Они побежали дальше. Дети плакали уже в голос — никто не зажимал им рты. Вода хлюпала под ногами. Воздух становился свежее — значит, выход близко.
— Сюда, — сказал Ахмед. — Лестница.
Железная лестница вела вверх, к круглому люку. Шатров полез первым, толкнул крышку. Она поддалась — и в лицо ударил холодный, чистый воздух. Звёзды. Настоящие звёзды, а не бетонный потолок.
— Наши! — закричал кто-то сверху. — Свои! Товарищ подполковник!
Шатров вылез из люка и упал на землю. Вокруг стояли десантники — грязные, бородатые, с красными глазами. Танк за их спинами дымил стволом.
— Живы? — спросил один из десантников.
— Не все, — ответил Шатров. — Не все.
Глава седьмая. Цена подвала
Их вывозили на БТРе. Дети сидели на броне, закутанные в чужие шинели. Женщины молчали — они не плакали, не благодарили, не просили. Они просто смотрели на сгоревший город, который когда-то был их домом. Старик Ахмед сидел отдельно, сцепив пальцы замком.
— Куда их? — спросил офицер из комендатуры. Молодой, с усиками, в новеньком камуфляже.
— В фильтрационный лагерь, — ответил Шатров. — Они — мирные. Дети.
— Чеченцы. — Офицер поморщился. — Мало ли, кто из них стрелял.
— Я говорю — мирные. — Шатров поднялся на ноги. Его шатало, в ушах звенело — контузия давала о себе знать. — Вот этот старик, — он показал на Ахмеда, — вывел нас из окружения. Он спас моих людей.
— Вы готовы это подтвердить рапортом?
— Готов.
— Тогда… — офицер замялся, — пусть едут. С детьми и женщинами. А старика оформим как агента ГРУ. Для отчётности.
Шатров хотел возразить — но не стал. Потому что знал: другого способа спасти Ахмеда от расстрела нет. Или он — «агент», или он — «боевик». Третьего не дано.
— Спасибо, — сказал Ахмед, когда их уводили.
— Не за что, — повторил Шатров свою любимую фразу.
Он смотрел, как чеченцы садятся в грузовик. Самую маленькую девочку — ту, восьмимесячную, — женщина держала на руках. Девочка не плакала. Она улыбалась. Улыбалась звёздам, которых не видела уже неделю.
Шатров отвернулся. Закурил — другую сигарету, которую нашёл в кармане убитого Князя.
Князя. Он не забудет его лица. Не забудет голоса: «Солдаты не стареют». Не забудет взрыва, который оборвал всё.
— Товарищ подполковник, — Рыжий подошёл сзади, тихо. — Рацию я сохранил. Аккумуляторы — всё. А ещё… — он запнулся, — я слышал, как он кричал перед взрывом.
— Что? — спросил Шатров.
— Он кричал не «ура». Он кричал: «За ребят!».
Шатров докурил. Затушил окурок о броню.
— За ребят, — повторил он. — Это хорошо.
Глава восьмая. Эпилог
Через месяц Шатров писал рапорт в штабе дивизии. Сидел за столом, пил остывший чай и перечитывал сухие строчки: «В результате боевых действий в районе школы №6 личный состав выполнил задачу по удержанию узла связи. Потери: убито — 3 (три), ранено — 2 (два). Чеченское население эвакуировано в установленном порядке».
Всё. Ни слова о Князе, который пожертвовал собой. Ни слова об Ахмеде, которому теперь придётся доказывать, что он «агент ГРУ». Ни слова о подвале, о детском плаче, о тишине, которая была громче любого боя.
— Товарищ подполковник, — в дверь заглянул Рыжий. — Вас спрашивают.
— Кто?
— Из госпиталя. Говорят, Борода идёт на поправку. И Ефимов тоже. А Князя… Князя не нашли.
— Знаю, — сказал Шатров. — И не найдут.
Он подписал рапорт, встал, подошёл к окну. За окном было весеннее небо — голубое, чистое, как будто никакой войны не было. Как будто Грозный не дымил на горизонте. Как будто подвалы не были полны теней.
— Рыжий, — позвал он.
— Я здесь.
— Ты тот разговор помнишь? В эфире? Когда мы поймали «Пятого»?
— Помню.
— Кто это был, не знаешь?
Рыжий покачал головой.
— Не знаю, товарищ подполковник. Позывной чужой. Может, разведка. Может, спецназ. А может, просто кто-то, кто хотел помочь.
— Просто кто-то, — повторил Шатров. — На войне таких много. Кто-то, кто не прошёл мимо.
Он взял шапку, надел шинель, вышел из штаба. На улице пахло весной — оттепелью, мокрым снегом, первой травой. Где-то далеко стреляли — редко, лениво, как будто война уже кончилась, но забыла об этом сказать.
Шатров пошёл к госпиталю. Навестить Бороду. Навестить Ефимова. Сказать им, что они живы. А это — главное. Потому что живым можно забыть подвал. А мёртвым — нельзя.
Конец.
Послесловие
Эта книга основана на реальных событиях зимы 1994-1995 годов в Грозном. Школа №6 на улице Первомайской действительно была опорным пунктом связистов 131-й отдельной мотострелковой бригады. В подвале этой школы вместе с солдатами прятались чеченские семьи. Не все выжили. Некоторые из тех, кто выжил, до сих пор не могут говорить об этом без слёз.
Мы не знаем имён подполковника, который принял решение не стрелять в мирных. Не знаем имён солдата, который остался в коллекторе, прикрывая отход. Не знаем имён детей, которые выросли и, возможно, теперь сами держат оружие. Потому что война не записывает имена в свой дневник. Она записывает только числа.
Но мы помним. Хотя бы так.
