Велосипед я взяла напрокат совершенно спонтанно, поддавшись внезапному порыву, когда, выйдя из здания родного факультета журналистики на Университетской набережной, вдруг поняла — не хочу сегодня в метро, не хочу в переполненный автобус, хочу просто медленно, никуда особо не торопясь, проехать через весь город, который не видела так внимательно уже добрых пять лет, с тех самых пор как переехала в Москву ради новой работы.
Прокатный пункт нашёлся буквально в двух шагах, у самого спуска к Неве, и я, немного повозившись с непривычным приложением для аренды, наконец оседлала простенький городской велосипед, с некоторым сомнением поглядывая на плотный поток машин, проносящихся по набережной.
Первые метры дались непросто — я не садилась на велосипед, кажется, с университетских времён, и тело не сразу вспомнило былую уверенность движений. Но постепенно, проехав вдоль здания Кунсткамеры, а затем свернув в сторону Дворцового моста, я почувствовала знакомую, почти забытую лёгкость, с которой велосипед несёт тебя вдоль набережной, позволяя видеть город совершенно иначе, чем из окна автомобиля или тесного вагона метро.
Был конец августа, тот особенный питерский период, когда лето ещё не до конца отступило, но в воздухе уже чувствуется первое, едва уловимое дыхание приближающейся осени. Нева, как обычно в такие дни, отливала серовато-стальным оттенком, отражая переменчивое, то выглядывающее из-за туч, то вновь скрывающееся солнце.
Проехав по Дворцовому мосту, я оказалась на противоположном берегу, у самого Эрмитажа, где, несмотря на будний день, уже толпились туристы, фотографирующиеся на фоне знаменитого зелёно-белого фасада Зимнего дворца. Я притормозила ненадолго, разглядывая знакомую до последней детали панораму Дворцовой площади с высоты Александровской колонны, вспоминая, сколько раз в студенческие годы мы с одногруппниками собирались именно здесь перед сессией, договариваясь вместе готовиться к экзаменам в читальном зале Публичной библиотеки.
Дальнейший путь я решила проложить через Миллионную улицу — узкую, тихую, застроенную старинными особняками, где машины ездят значительно реже, чем по соседним крупным магистралям, что делало эту улицу почти идеальной для неспешной велопрогулки. Проезжая мимо знакомых с детства домов, я то и дело узнавала места, связанные с самыми разными эпизодами собственной жизни — вот кафе, где мы отмечали защиту диплома, вот книжный магазин, куда забегала после лекций в поисках очередного зачитанного до дыр романа, вот арка, ведущая во двор, где когда-то жила моя институтская подруга Аня.
Мысль об Ане, к слову, заставила меня притормозить у той самой знакомой арки, поддавшись неожиданному порыву ностальгии. Мы не общались уже, наверное, года три — как это часто случается с институтской дружбой, постепенно растворившейся в водовороте взрослой, самостоятельной жизни, разъехавшихся по разным городам интересов и обязательств.
Решившись на спонтанный шаг, я достала телефон и написала ей короткое сообщение: «Аня, привет! Я в городе проездом, катаюсь на велике по старым местам. Вспомнила твой двор на Миллионной, дай знать, если ты ещё тут живёшь и есть время повидаться».
Не дожидаясь ответа сразу, я продолжила путь, минуя Марсово поле с его вечным огнём, свернула к Летнему саду, где решила ненадолго спешиться, чтобы прогуляться пешком среди тенистых аллей, знаменитых мраморных статуй и того особенного, умиротворяющего спокойствия, которым всегда славился этот старейший парк города.
Именно здесь, сидя на скамейке у знакомой с детства решётки Летнего сада, я получила ответ от Ани: «Танька, привет! Живу всё там же, на Миллионной, только уже в другой квартире, этажом выше. Конечно, давай встретимся, я как раз сегодня работаю из дома!»
Обрадованная этой неожиданной, но невероятно приятной перспективой, я тут же развернула велосипед обратно, к знакомой арке, где спустя буквально двадцать минут неспешной езды меня уже поджидала Аня — почти не изменившаяся за прошедшие годы, разве что чуть более уставшая, судя по лёгким тёмным кругам под глазами, выдававшими типичную для молодой матери хроническую недосыпанность.
— Не могу поверить, что ты просто взяла и написала мне спонтанно! — воскlikнула она, крепко обнимая меня прямо у подъезда. — Я всё собиралась сама тебе написать, да как-то руки не доходили с этим декретом.
Мы решили продолжить прогулку уже вдвоём — Аня одолжила велосипед у соседа, благо тот как раз оказался свободен в это время дня, и мы вместе покатили дальше, вспоминая студенческие годы, обсуждая, как сложилась жизнь у остальных однокурсников, делясь друг с другом накопившимися за годы разлуки новостями.
— А ты как вообще, не жалеешь, что в Москву перебралась? — спросила Аня, когда мы, миновав Троицкий мост, выехали на Петровскую набережную, откуда открывался особенно живописный вид на противоположный берег с золочёным шпилем Петропавловской крепости.
Я задумалась над этим вопросом, признаться, куда более глубоким и неоднозначным, чем предполагала простая формулировка.
— И да, и нет, — ответила я честно после недолгого молчания. — Карьерно всё сложилось неплохо, работа интересная, зарплата достойная. Но вот такие моменты, как сегодня, когда катаюсь по родному городу и вспоминаю все эти места, связанные с важными для меня событиями, — в такие моменты понимаю, что чего-то очень важного мне в Москве по-настоящему не хватает.
— Может, стоит вернуться? — предположила Аня, притормаживая у смотровой площадки рядом с Нахимовским училищем.
— Не знаю, — честно призналась я. — Боюсь, что ностальгия сейчас просто играет со мной злую шутку, приукрашивая прошлое сильнее, чем оно того заслуживает.
Мы остановились полюбоваться видом на Неву и величественную панораму исторического центра, раскинувшегося на противоположном берегу, — Зимний дворец, шпиль Адмиралтейства, купол Исаакиевского собора, — и я вдруг поймала себя на мысли, что, несмотря на все прожитые в Москве успешные годы, именно эта панорама, эти конкретные архитектурные силуэты представляют для меня истинный, ничем не заменимый образ настоящего дома.
Продолжив путь, мы проехали через Петроградскую сторону, миновали знаменитый крейсер «Аврора», свернули к Тучкову мосту, ведущему на Васильевский остров, где, по предложению Ани, решили сделать остановку в одном из уютных кафе на Среднем проспекте, специализирующемся, как оказалось, на невероятно вкусных сырниках, каких я не пробовала уже очень давно.
— Знаешь, — сказала Аня, размешивая сахар в чашке кофе, — а ведь именно тут неподалёку располагалась та самая столовая при общежитии, где мы всегда завтракали перед первой парой, помнишь?
Я, разумеется, прекрасно помнила это скромное заведение с неизменными сырниками, кашами и вечно уставшими, но добродушными поварихами, кормившими голодных студентов по смешным, почти символическим ценам.
— А общежития того самого уже, кстати, и не существует больше, — с лёгкой грустью добавила Аня. — Года три назад расселили, здание теперь под элитные апартаменты переоборудовали.
Эта новость, признаться, отозвалась во мне неожиданно острой печалью — ещё одно напоминание о неумолимом течении времени, постепенно стирающем знакомые ориентиры прошлого, заменяя их новыми, порой куда менее душевными и аутентичными реалиями современного города.
Возвращаясь после этого приятного, хотя и слегка меланхоличного перерыва в кафе, мы решили проехать через Благовещенский мост обратно на Английскую набережную, а оттуда, минуя Медный всадник и Исаакиевский собор, вернуться к исходной точке нашего маршрута у здания журфака.
Уже прощаясь с Аней у того самого проката, где я забирала велосипед этим утром, я почувствовала неожиданно сильное, почти физическое нежелание расставаться не столько с подругой, сколько с самим городом, вновь открывшимся мне за эти несколько часов неспешной велопрогулки во всей своей ностальгической, многослойной красоте.
— Слушай, — сказала я, поддавшись внезапному порыву откровенности, — а знаешь, кажется, эта прогулка помогла мне понять кое-что важное про собственную жизнь.
— Что именно? — заинтересованно спросила Аня.
— Что я, наверное, всё-таки скучаю по этому городу гораздо сильнее, чем позволяла себе признавать все эти годы в Москве, — сказала я, чувствуя, как эти слова, произнесённые вслух, обретают неожиданную, окончательную ясность. — Может, действительно пора всерьёз задуматься о возвращении.
Аня, услышав это признание, широко улыбнулась и крепко обняла меня на прощание.
— Ну вот и славно, — сказала она. — А то я уже почти отчаялась когда-нибудь снова видеться с тобой чаще, чем раз в три года по случайному стечению обстоятельств.
Возвращая велосипед в прокатный пункт, я оглянулась на Неву, на противоположный берег с золочёным шпилем Адмиралтейства, купающимся в лучах клонящегося к закату солнца, и подумала о том, что иногда самые важные жизненные решения рождаются вовсе не в результате долгих, мучительных раздумий за рабочим столом, а именно в такие моменты — во время спонтанной велопрогулки по родному городу, среди знакомых с детства улиц и набережных, неожиданно напомнивших о том, что действительно важно в этой жизни.
Домой, в свою съёмную московскую квартиру, я в тот вечер вернулась с твёрдым намерением — уже на следующей неделе всерьёз обсудить с руководством возможность перевода в питерский филиал компании, благо, к счастью, подобная опция теоретически существовала, хотя раньше я никогда всерьёз не задумывалась о её практическом использовании.
А велосипед, тот самый простенький городской велосипед, взятый напрокат по чистой случайности, навсегда остался для меня символом того переломного дня, когда неспешная прогулка по знакомым улицам родного города неожиданно расставила все точки над «и» в давно назревавшем, но упорно откладываемом жизненном выборе между привычной, но эмоционально опустошающей столичной карьерой и искренним, глубинным чувством настоящего дома, которое, как выяснилось, невозможно заменить никакими профессиональными успехами вдали от родных набережных.
