Когда я впервые произнёс фразу «пора делать ремонт», мне казалось, что я говорю о двух-трёх неделях неудобств.
Поклеим обои. Переложим ламинат. Поменяем проводку в гостиной. Обновим кухню. В крайнем случае — месяц поживём среди коробок, пыли и запаха краски, зато потом будем ходить по квартире и радоваться, как люди, которые выиграли в лотерею.
Я ошибался.
Ремонт длился девять месяцев, тринадцать дней, четыре часа и примерно двадцать минут. Последние минуты я отсчитывал особенно тщательно, потому что именно в тот момент стоял посреди собственной кухни, держал в руках отвёртку, смотрел на отвалившуюся дверцу шкафа и понимал: если сейчас она упадёт мне на ногу, я не стану её ловить.
Я просто оставлю её лежать.
Пусть лежит.
Пусть вся квартира лежит.
Пусть лежит вместе со мной.
— Ты чего застыл? — спросила жена.
— Размышляю, — ответил я.
— О чём?
— О вечном.
— Опять драматизируешь?
Я посмотрел на неё. На её лице была полоска белой шпаклёвки. В волосах — мелкая бетонная пыль. В руках она держала рулетку, хотя уже три дня не измеряла ничего, кроме расстояния от дивана до холодильника.
— Катя, — сказал я, — у нас нет двери в спальню.
— Знаю.
— У нас нет пола в коридоре.
— Знаю.
— В ванной стоит унитаз, но к нему невозможно подойти, потому что перед ним лежат плитки, клей и стремянка.
— Я тоже это вижу.
— А почему ты говоришь так, будто всё под контролем?
Катя вздохнула.
— Потому что если я перестану делать вид, что всё под контролем, мы оба сядем на пол и начнём плакать.
Она была права.
Мы поженились четыре года назад. До ремонта. В те времена наша квартира казалась нам маленьким, но уютным гнездом. Две комнаты, кухня, балкон, старый, но добрый холодильник и сосед сверху, который каждый вечер двигал мебель после одиннадцати. Мы привыкли.
Квартира досталась Кате от бабушки. Жильё требовало обновления, но не настолько, чтобы превращать его в филиал строительного ада. Однако в один прекрасный воскресный день к нам приехала Катина мама — Валентина Павловна, или, как я называл её про себя, Генеральный инспектор семейной жизни.
Она вошла, сняла пальто, оглядела гостиную и сразу заметила трещину у потолка.
— Это давно? — спросила она.
— Лет пять, наверное, — ответила Катя.
— Пять лет?!
Валентина Павловна произнесла это так, будто мы пять лет хранили в комнате дикого зверя.
— Она маленькая, — сказал я.
Тёща подняла глаза к потолку.
— Маленькая сегодня. А завтра на вас упадёт потолок.
— Он не упадёт, — сказал я.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что… ну… он же до сих пор не упал.
— Логика человека, который узнаёт о пожаре по запаху дыма.
Катя уже доставала телефон.
— Мам, давай вызовем мастера, пусть посмотрит.
— Мастера? — Валентина Павловна покачала головой. — Мастера только деньги берут. Я знаю одного специалиста. Очень толковый мужчина. Делал ремонт у моей подруги Людмилы.
— И как? — спросил я.
— До сих пор вспоминает.
Я не придал этому значения.
Через неделю в квартире появился специалист по имени Аркадий Семёнович. Ему было около пятидесяти, у него были усы, похожие на две уверенные в себе запятые, и привычка говорить «элементарно» перед каждой сложной проблемой.
Он постучал по стене, посмотрел на розетки, заглянул под ванну и сообщил:
— Тут не ремонт нужен.
— А что? — спросила Катя.
— Комплексный подход.
Эти два слова стоили нам почти всех накоплений.
Сначала мы планировали только потолок и стены. Потом выяснилось, что стены «не держат». Для того чтобы они держали, пришлось снять старые обои. Под обоями обнаружился слой газет, под газетами — ещё одни обои, а под ними — штукатурка, нанесённая, по словам Аркадия Семёновича, «в эпоху, когда люди ещё не боялись трудностей».
Штукатурку сняли.
Когда сняли штукатурку, выяснилось, что проводка сделана «с элементами исторической самодеятельности». Провода заменили.
Когда заменили провода, стало понятно, что коробки под розетки установлены криво. Их переустановили.
Когда переустановили коробки, оказалось, что часть стены просела. Стену выровняли.
Когда стену выровняли, дверь в комнату перестала закрываться.
— Это нормально, — сказал Аркадий Семёнович. — После выравнивания геометрия помещения вышла на новый уровень.
— А дверь? — спросил я.
— Дверь придётся подрезать.
— На сколько?
— На столько, сколько потребуется.
Через две недели дверь была укорочена на четыре сантиметра. Ещё через неделю мы поняли, что теперь внизу между дверью и полом можно было увидеть соседей этажом ниже.
— Зато вентиляция, — уверенно сказала Валентина Павловна.
Я начал подозревать, что тёща получает удовольствие от ремонта.
Каждую субботу она приезжала с пакетами еды, двумя новыми идеями и выражением лица человека, который лично руководит восстановлением страны.
— Я подумала, — говорила она, проходя в квартиру, — что раз уж вы вскрыли пол, надо сразу поменять трубы.
— Мы не вскрывали пол, — отвечал я.
— Значит, надо вскрыть.
— А если трубы нормальные?
— Нормальное ничего не бывает. Всё только временно терпит.
Она была убеждена, что любой предмет в квартире либо уже сломан, либо готовится сломаться. Холодильник, стиральная машина, табуретка, наша семейная система бюджета — всё представляло потенциальную угрозу.
Постепенно квартира перестала быть квартирой. Гостиная превратилась в склад строительных материалов. Спальня стала местом хранения мебели. Кухня была завалена инструментами. Единственный свободный участок пола находился возле входной двери и имел площадь примерно с газетный лист.
Мы спали на раскладном диване в гостиной, если его ещё можно было назвать диваном. Каждый вечер Катя убирала с него коробки с плиткой, рулоны обоев, мешки с клеем и один загадочный деревянный брусок, который Аркадий Семёнович оставил «на всякий случай».
Через месяц у меня появилась привычка просыпаться от падения предметов.
Сначала падали кисти.
Потом банки.
Потом однажды ночью рухнула стремянка. Я вскочил и закричал:
— Где пожар?!
Катя сонно подняла голову:
— Это стремянка.
— Почему она звучит как пожар?
— Потому что ты спишь на мешке с инструментами.
Она была права и на этот раз.
Работа у меня была связана с документами, таблицами и постоянными звонками. Раньше я приходил домой и отдыхал. Теперь я приходил домой и надевал старую футболку, на которой уже невозможно было разглядеть первоначальный цвет. После этого я либо таскал мешки, либо удерживал уровень, либо ездил в магазин за вещью, название которой не мог правильно запомнить.
— Купи грунтовку глубокого проникновения.
— Какую?
— Глубокого проникновения.
— Это название?
— Это характеристика.
В магазине я звонил Кате по видеосвязи и показывал ей полки. Она показывала мне фотографию нужной банки, но на фотографии было семь одинаковых банок, и все они отличались только маленькой надписью внизу.
— Вот эту, — говорила Катя.
— Которую?
— С синей полоской.
— У всех синяя полоска.
— Тогда с белой крышкой.
— У всех белая крышка.
— Ладно, бери любую.
Я возвращался домой с грунтовкой, а потом выяснялось, что нужна была не грунтовка, а пропитка.
В какой-то момент я перестал понимать, что происходит.
Ремонт начал жить собственной жизнью.
У него был характер, настроение и, кажется, чувство юмора. Если мы планировали закончить комнату в пятницу, в пятницу обязательно обнаруживалась новая проблема. Если покупали материал с запасом, его не хватало. Если брали ровно по расчёту, оставалось три коробки.
Особенно тяжёлым оказался ремонт кухни.
Мы хотели простую мебель: нижние шкафы, верхние шкафы, мойку, плиту и место для микроволновки. Дизайнер в магазине нарисовал нам красивый проект, где всё выглядело логично. На картинке кухня сияла, как декорация к рекламе счастливой жизни.
В реальности шкафы приехали через семь недель, и один из них оказался на пять сантиметров шире.
— Это невозможно, — сказал менеджер по телефону.
— Он стоит у меня на кухне, — ответил я. — Я его вижу.
— По документам размеры соответствуют.
— По документам он, возможно, является шкафом. Но в мою кухню он не помещается.
Доставщики уехали, оставив мебель в коридоре. Мы неделю обходили её боком. Потом Аркадий Семёнович сообщил, что стену можно немного подвинуть.
— Стену? — переспросил я.
— Ну не всю, конечно.
— Какую часть?
— Несущую.
Я впервые в жизни серьёзно задумался о переезде в лес.
Катя, наоборот, держалась удивительно бодро. Она вела таблицу расходов, расписание работ и список недоделок. В графе «осталось» цифры менялись, но никогда не уменьшались.
— Смотри, — говорила она, — мы уже почти закончили.
— Что именно?
— Всё.
— Это не ответ.
— Значит, осталось совсем чуть-чуть.
Мы научились разговаривать короткими фразами.
— Где чай?
— В коробке с лампами.
— А кружки?
— В ванной.
— Почему?
— Не знаю.
— Где полотенца?
— На балконе.
— Почему?
— Пыль.
— Где кот?
Кота у нас не было, но этот вопрос всё равно иногда возникал.
Когда в квартире стало совсем невыносимо, Катя предложила временно перебраться к её матери.
— Только на несколько дней, — сказала она.
Валентина Павловна жила в старом доме на другом конце города. У неё была большая трёхкомнатная квартира, но две комнаты она сдавала студенткам, а третья служила одновременно спальней, гостиной, кабинетом, складом и музеем семейных фотографий.
— Конечно, переезжайте, — сказала она. — У меня места хватит.
Я посмотрел на Катю.
Катя посмотрела на меня.
Мы оба понимали, что это утверждение нуждается в проверке.
Первую ночь мы спали на раскладном кресле в комнате Валентины Павловны. Кресло оказалось коротким. Я лежал на нём по диагонали, Катя — поперёк, а тёща спала на своей кровати и каждые два часа вставала проверить, закрыта ли форточка.
В три ночи она включила свет.
— Юра, ты не храпишь?
— Не знаю, — сказал я, не открывая глаз.
— Катя говорит, что храпишь.
— Катя спит.
— Вот именно. Значит, ей не мешает.
Через пять минут она снова выключила свет.
Через десять минут снова включила.
— А ты точно не мёрзнешь?
— Нет.
— Ноги холодные?
— Не знаю.
— Потрогай.
Я притворился спящим.
На следующий день мы попытались перенести вещи в маленькую комнату, где раньше хранился старый шкаф. Шкаф вынесли на лестничную площадку, потому что в квартире для него не было другого места. Соседка снизу сразу вызвала Валентину Павловну на разговор.
— Ваш шкаф уже третий день стоит у нас под дверью, — сказала она.
— Это временно, — ответила тёща.
— У вас всё временно. Даже ремонт.
Я впервые почувствовал к этой женщине уважение.
Первые дни у тёщи были терпимыми. Она готовила суп, спрашивала, как работа, и рассказывала, что цены опять выросли. Я старался быть полезным: мыл посуду, выносил мусор, чинил кран в ванной.
На четвёртый день выяснилось, что я неправильно сушу полотенца.
— Их нельзя так складывать, — сказала Валентина Павловна.
— Я их не складывал. Я повесил.
— Именно. На одну перекладину.
— А надо?
— На две.
— Почему?
— Так они быстрее сохнут.
— Но они уже сухие.
— Значит, надо сушить правильно, а не до результата.
Я молча снял полотенца и перевесил.
На пятый день тёща обнаружила, что мы с Катей оставляем обувь в прихожей.
— Обувь должна стоять носами в одну сторону.
— Зачем?
— Чтобы в доме был порядок.
— Но она стоит у стены.
— У стены тоже может быть беспорядок.
На шестой день она решила, что нам необходимо составить график пользования ванной.
— Утром первой моюсь я, — объявила она.
— Хорошо, — сказал я.
— Потом Катя.
— Хорошо.
— Потом ты.
— Тоже хорошо.
— Но если ты работаешь из дома, то сначала проветриваешь комнату, потом умываешься, потом не оставляешь воду на раковине.
— Я понял.
— Нет, ты пока только услышал.
Катя старалась не смеяться.
Однажды вечером мы сидели за кухонным столом. Тёща разливала чай, Катя листала новости, я пытался не смотреть на часы.
— Ну что, — спросила Валентина Павловна, — как там ваш ремонт?
— Движется, — ответила Катя.
— В какую сторону?
— В сторону завершения.
— Это они всем так говорят, — заметила тёща. — Сначала обещают закончить быстро, потом начинают находить причины.
Я осторожно поставил чашку.
— Валентина Павловна, а вы не знаете, почему Аркадий Семёнович уже третью неделю не приходит?
— Он занят.
— Чем?
— Другими объектами.
— А наш объект?
— Ваш объект никуда не денется.
— Вот именно этого я и боюсь.
Катя пнула меня ногой под столом.
— Юра.
— Что?
— Не спорь.
— Я не спорю. Я пытаюсь понять, почему человек, которому мы заплатили за работу, считает, что наша квартира бессмертна.
Тёща посмотрела на меня поверх очков.
— У тебя нервный вид.
— У меня нормальный вид.
— Нет. Такой был у твоего тестя перед тем, как он купил гараж.
— А что с ним случилось?
— Ничего. Просто он до сих пор его достраивает.
Я сразу понял, что ремонт может быть семейным наследием.
Прошло две недели. Потом три.
Мы звонили Аркадию Семёновичу, писали сообщения, отправляли фотографии. Он отвечал редко и всегда одинаково:
«Буду завтра».
Завтра не наступало.
В квартире тем временем продолжали происходить странные вещи. Однажды Катя позвонила мне на работу и сказала:
— Юра, только не нервничай.
— Уже нервничаю.
— У нас в спальне окно не открывается.
— Почему?
— Его покрасили.
— Кто?
— Наверное, рабочие.
— Какие рабочие?
— Я не знаю.
— А зачем его покрасили?
— Чтобы не открывалось.
Я приехал домой и обнаружил, что окно действительно было окрашено по периметру. Свежая белая краска запечатала раму намертво.
— Элементарно, — сказал Аркадий Семёнович, когда наконец появился. — Окно больше не будет пропускать холод.
— Оно и воздух больше не будет пропускать.
— Воздух можно проветривать через дверь.
— Дверь снята.
— Значит, через коридор.
Я перестал отвечать.
Ночью мы с Катей сидели на кровати в комнате матери и ели бутерброды. Кровать была старая, широкая, но спать на ней было невозможно из-за пружины, которая каждый раз выстреливала вверх, когда кто-то поворачивался.
— Может, продадим квартиру? — спросил я.
Катя посмотрела на меня.
— И что скажем покупателю?
— Что ремонт почти закончен.
— Это будет неправда.
— Мы уже достаточно долго живём в неправде. Почему бы не сделать её официальной?
Катя улыбнулась, но глаза у неё были усталые.
— Ты правда больше не можешь?
Я хотел сказать, что могу. Что потерплю. Что осталось немного. Что всё закончится.
Но вместо этого признался:
— Я не помню, когда последний раз ел дома за нормальным столом.
Катя опустила голову.
— Я тоже.
— Я не помню, когда мы с тобой разговаривали не о плитке, деньгах или рабочих.
— Я тоже.
— Я не помню, когда просыпался без ощущения, что сейчас на меня упадёт потолок.
Катя взяла меня за руку.
— Прости.
— Ты-то тут при чём?
— Это моя квартира.
— Наша.
— Но это я настояла на ремонте.
— Мы оба настояли.
— Нет, ты говорил: «Давай отложим до весны».
— А ты сказала: «Если не начнём сейчас, никогда не начнём».
— И оказалась права.
— Ненавижу, когда ты права.
— Я знаю.
Мы помолчали.
В дверях появилась Валентина Павловна.
— А чего вы тут сидите в темноте?
— Экономим электричество, — сказал я.
— Электричество у нас оплачено.
— Тогда создаём атмосферу.
Она посмотрела на нас, потом на бутерброды.
— Вы ужинали?
— Да.
— Это не ужин.
— Для ремонта — праздничный банкет.
Тёща вздохнула.
— Ладно. Вставайте.
— Куда?
— Будем готовить.
— Сейчас?
— Сейчас. Нормальные люди должны есть нормальную еду.
Мы пошли на кухню.
В тот вечер Валентина Павловна приготовила картошку с грибами и котлеты. Она командовала нами так, будто мы были неопытными солдатами на полевой кухне.
— Юра, чисти картошку тоньше.
— Катя, не клади нож в раковину.
— Юра, почему ты режешь лук так крупно?
— Потому что я мужчина.
— Это не оправдание.
Через сорок минут мы сидели втроём за столом. Еда была горячей, простая и невероятно вкусная.
— Мам, — сказала Катя, — а ты почему всегда так переживаешь из-за порядка?
Валентина Павловна положила вилку.
— Потому что когда порядок исчезает, люди начинают нервничать друг на друга.
Она посмотрела на нас.
— Ваша квартира сейчас похожа на место, где никто не понимает, что делать дальше. Вот вы и злитесь.
Я хотел возразить, но не смог.
— А ты сама никогда не жила в ремонте? — спросил я.
— Жила. Когда вы с отцом маленькие были, мы пять лет кухню переделывали.
— Пять лет?
— Сначала денег не было. Потом времени. Потом отец решил, что всё может сделать сам.
— И сделал?
— Конечно. Правда, потом пришлось переделывать.
— А почему вы не остановились?
Она улыбнулась.
— Потому что в какой-то момент перестаёшь понимать, где заканчивается ремонт и начинается жизнь. Думаешь: вот ещё одна полка, ещё одна дверь, ещё один мешок — и тогда всё станет хорошо.
— А стало?
— Нет. Хорошо стало, когда мы перестали ждать.
В ту ночь я долго не мог уснуть.
Не из-за пружины.
Из-за того, что впервые за много месяцев подумал: мы действительно отложили жизнь на потом. Мы не ходили в кино, потому что надо было выбирать краску. Не ездили к друзьям, потому что приезжал мастер. Не покупали новую одежду, потому что внезапно требовалась гидроизоляция. Мы берегли себя для великого момента, когда ремонт закончится.
Но ремонт не был обязан заканчиваться.
Он только расширялся.
На следующий день я взял выходной и отправился в квартиру один. Катя была на работе, тёща — на рынке. Я вошёл, включил свет и оглядел разгромленное пространство.
В гостиной стоял диван без одной ножки. На стене висел телевизор, вокруг которого не было стены — только голый бетон. Из пола торчали провода. В углу лежали обрезки плинтуса. На подоконнике стояла чашка с засохшим раствором.
Я понял, что боюсь этой квартиры.
Не физически. Она не могла причинить мне вреда, если не считать возможного падения шкафа. Я боялся её как символа всего, что мы не могли довести до конца.
Я позвонил Аркадию Семёновичу.
Он не ответил.
Тогда я позвонил его помощнику.
— Нам нужно встретиться, — сказал я.
— С кем?
— С Аркадием Семёновичем.
— Он на объекте.
— На каком?
— Не знаю.
— Передайте ему, что я больше не буду ждать.
— В каком смысле?
— В прямом. Мы прекращаем работу.
На другом конце повисла пауза.
— Но у вас же там всё разобрано.
— Именно поэтому я и прекращаю.
Через час Аркадий Семёнович приехал. В руках у него был пакет с булочками, будто мы встречались не для расторжения договора, а на семейный завтрак.
— Юрий, зачем нервничать? Осталось немного.
— Что именно?
— Финишные работы.
— Какие?
— Все.
— Это не ответ.
Он положил пакет на подоконник.
— Смотрите, у вас прекрасная база.
— У меня нет пола.
— Пол — это как раз финиш.
— Нет кухни.
— Кухня будет.
— Нет дверей.
— Двери — дело наживное.
— Нет денег.
Аркадий Семёнович перестал улыбаться.
— Это уже вопрос философский.
— Нет, бухгалтерский.
Я показал ему договор.
— Мы прекращаем сотрудничество. Вы возвращаете часть аванса за невыполненную работу, забираете свои инструменты и больше не приходите.
— Вы понимаете, что сами не справитесь?
— Не знаю. Но хуже, чем сейчас, уже вряд ли будет.
Он посмотрел на стены, на коробки, на провода.
— Вы пожалеете.
— Возможно.
— Очень пожалеете.
— Вероятно.
— Вам придётся всё контролировать самому.
— Уже контролирую. Пока только степень своего раздражения.
Он забрал пакет с булочками и ушёл.
Я остался один.
Через несколько минут позвонила Катя.
— Ну что?
— Мы расстались.
— С Аркадием?
— Да.
— Ты уверен?
— Нет.
— Тогда почему сделал?
— Потому что если ещё немного подождать, мы начнём платить ему за то, что он не приходит.
Катя молчала.
— Ты злишься?
— Нет. Я… облегчённо злюсь.
В тот же вечер мы собрали семейный совет. Пригласили Валентину Павловну, моего двоюродного брата Сашу, который когда-то работал прорабом, и Катиного знакомого Диму — электрика.
Саша приехал с блокнотом, Дима — с тестером, а тёща — с пирогом и папкой старых чеков.
— Начнём с осмотра, — сказал Саша.
— Наконец-то, — прошептал я.
Осмотр длился два часа.
Саша ходил по квартире, стучал по стенам и задавал вопросы.
— Кто это делал?
— Аркадий Семёнович, — отвечала Катя.
— А почему здесь стяжка без грунтовки?
— Не знаю.
— Почему проводка заведена в коробку с распределением в шкафу?
— Он сказал, что так компактнее.
— Почему дверь подрезана, хотя пол ещё не уложен?
— Он сказал, что так вентиляция.
Саша снял кепку.
— Это не ремонт. Это покушение.
Дима проверил проводку и заявил, что жить в квартире можно, но включать одновременно чайник, стиральную машину и утюг не стоит, если мы не хотим познакомиться с пожарными.
Валентина Павловна открыла папку.
— Вот чеки. Здесь плитка, здесь клей, здесь что-то под названием «профиль теневой».
— А где сам профиль? — спросил Саша.
— Наверное, под ванной.
— Почему?
— Потому что туда складывали всё, что не знали куда убрать.
Мы начали разбирать квартиру.
Это был первый день ремонта, который не ощущался наказанием.
Мы не пытались сделать всё сразу. Составили список:
- Безопасность.
- Пол.
- Двери.
- Кухня.
- Стены.
- Всё остальное.
— А обои? — спросила Катя.
— После пола.
— А потолок?
— После дверей.
— А красивые светильники?
— После того, как перестанем спотыкаться о провода.
Тёща выслушала план и кивнула.
— Наконец-то разумные люди.
— Вы же говорили, что всё надо делать одновременно, — напомнил я.
— Я говорила это до того, как увидела, что вы наняли Аркадия.
Первую неделю мы работали своими силами. Саша уложил часть пола, Дима привёл в порядок проводку, Катя красила стены, я собирал шкафы. Валентина Павловна отвечала за еду, контроль и замечания.
— Юра, у тебя уровень криво лежит.
— Он лежит на полу.
— Пол тоже может быть кривым.
Она оказалась права.
Мы спали у тёщи ещё почти месяц. Но теперь это было терпимо, потому что у нас появился план. Каждую пятницу мы ездили в квартиру, фотографировали прогресс и отмечали выполненное.
«Провода закрыты».
«Пол в гостиной готов».
«Дверь установлена».
«Кухонный шкаф помещается».
Последний пункт мы отметили шампанским.
Мебель для кухни пришлось частично переделать. Саша отпилил лишний кусок шкафа, Дима перенёс розетку, а я три часа пытался прикрутить ручку, которая никак не хотела становиться ровно.
— Не мучайся, — сказала Катя. — Поставь чуть левее.
— Она и так чуть левее.
— Тогда чуть правее.
— Катя, я уже не понимаю, где право и где лево.
— Главное, чтобы ручка была на дверце.
Это был хороший совет.
Постепенно квартира снова начала походить на жильё.
Сначала появился пол. Потом двери. Потом свет. Затем мы повесили шторы, поставили кровать и привезли из тёщиной квартиры свои вещи.
В первый вечер мы вошли в спальню, закрыли дверь и просто стояли.
Стены были свежевыкрашенными. Потолок не трескался. Окно открывалось. Пол не скрипел. В углу лежал новый ковёр, который Катя выбирала почти два месяца.
— Мы закончили? — спросила она.
Я оглянулся.
— Не знаю.
— Почему?
— Боюсь произносить это вслух.
Она подошла к окну и открыла его. В комнату вошёл прохладный вечерний воздух.
— Кажется, закончили.
Я сел на кровать. Она села рядом.
Мы несколько секунд молчали.
Потом Катя сказала:
— Надо повесить картину.
— Какую?
— Ту, что у мамы.
— Нет.
— Почему?
— Потому что если мы начнём вешать картину, ремонт продолжится.
Катя рассмеялась.
Я тоже.
На следующий день мы пригласили друзей на новоселье. Никаких сложных блюд не готовили: заказали пиццу, купили напитки и поставили на стол пластиковые тарелки, потому что половина нормальной посуды всё ещё находилась в коробках.
Друзья ходили по квартире и удивлялись.
— Ничего себе! — сказал Саша, который уже видел каждую стену без штукатурки. — Вы реально сделали ремонт.
— Мы? — переспросил я.
— Ну, почти.
— Кто-нибудь уберите его с глаз моих, — сказала Катя.
Валентина Павловна пришла позже всех. Она обошла квартиру, потрогала стены, проверила двери, заглянула под мойку и внимательно осмотрела кухонный гарнитур.
— Ну, — сказала она наконец. — Неплохо.
Я ждал большего.
— Только ручки на шкафах немного несимметрично стоят.
Я закрыл глаза.
— Мам, — сказала Катя, — мы только закончили.
— Я не критикую. Я наблюдаю.
— Ты сказала «неплохо».
— А что надо было сказать? «Гениально»? Вы просто покрасили стены.
— Мы девять месяцев жили в пыли!
— Значит, теперь знаете, как ценить чистоту.
Мы с Катей переглянулись.
— Мам, — сказала она, — а ты останешься сегодня у нас?
— Конечно. Я же должна посмотреть, как вы будете пользоваться новой кухней.
После того как гости разошлись, мы втроём сидели в гостиной. На столе оставались коробки из-под пиццы, два стакана и недоеденный салат. Впервые за долгое время квартира была тихой.
— Ну что, — сказала Валентина Павловна, — где я сплю?
Я чуть не поперхнулся напитком.
Катя посмотрела на меня с тревогой, но я уже улыбался.
— На диване, — сказал я.
— Он раскладывается?
— Конечно.
— Не скрипит?
— Только если на него садиться.
— Подушка есть?
— Найдём.
Тёща поднялась.
— Тогда идём. И не забудьте завтра купить крепления для полки.
— Завтра мы ничего не покупаем, — ответил я.
— Почему?
— Потому что завтра мы живём.
Она посмотрела на меня, будто я сказал что-то странное.
— Живите. Но крепления всё равно купите.
Утром я проснулся от звука дрели.
Сначала подумал, что это сон.
Потом услышал:
— Катя! Юра! Где у вас сверло на шесть?
Я сел на кровати.
Ремонт вернулся.
Я вышел в коридор и увидел Валентину Павловну. Она стояла перед стеной с рулеткой, карандашом и выражением полного довольства.
— Что вы делаете? — спросил я.
— Полку повешу.
— Мы же договорились, что сегодня живём.
— Полка — часть жизни.
Катя появилась в дверях, завернувшись в одеяло.
— Мам, положи дрель.
— Я только разметила.
— Положи.
— Но у вас пустая стена.
— Она не пустая. Она чистая.
Валентина Павловна посмотрела на стену.
— Чистая стена — это незаконченная стена.
Я почувствовал, как внутри меня поднимается знакомая волна. Та самая, которая заставляла меня спорить с Аркадием Семёновичем, ругаться с менеджерами и рассматривать лесные участки в интернете.
— Валентина Павловна, — сказал я, — давайте сегодня ничего не сверлить.
— Но…
— Ни одной дырки.
— А если надо?
— Не надо.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что стена целая.
Тёща прищурилась.
— Упрямый.
— Да.
— Весь в своего отца.
— Вы его почти не знали.
— Мне хватило его ремонта в гараже.
Катя подошла и забрала у неё дрель.
— Мам, сегодня мы идём гулять.
— Куда?
— В парк.
— Там лавочки неудобные.
— Тогда в кафе.
— Кофе дорогой.
— Тогда просто гуляем.
Валентина Павловна посмотрела на нас обоих и вдруг улыбнулась.
— Ладно. Но полку повесим после обеда.
— После обеда обсудим, — сказал я.
— Это значит «повесим».
— Это значит «обсудим».
Мы пошли гулять втроём.
В парке было солнечно, хотя день начинался с дрели. Тёща рассказывала о соседке, которая решила сама покрасить балкон и случайно закрасила голубя. Катя смеялась. Я слушал их и неожиданно понял, что мне хорошо.
За девять месяцев ремонта я успел возненавидеть строительные магазины, слово «финишный», внезапные звонки, пыль, скотч, перфоратор и фразу «тут надо немного подровнять».
Но я не возненавидел тёщу.
Хотя иногда очень старался.
Она раздражала меня до белого каления, вмешивалась во всё, считала себя главным экспертом по любому вопросу и могла заметить криво висящее полотенце с расстояния в двадцать метров.
Но она готовила нам еду, когда мы забывали есть. Приезжала с инструментами, когда у нас не хватало рук. Не давала нам окончательно развалиться, когда квартира разваливалась вокруг.
И, если честно, именно в её квартире мы с Катей впервые за долгое время поговорили не о ремонте, а друг о друге.
Однажды вечером, уже после нашего возвращения домой, я спросил:
— Катя, а что мы будем делать теперь?
— В смысле?
— Ну, раньше у нас всегда была цель: закончить ремонт. Теперь её нет.
Катя задумалась.
— Можно начать жить без цели закончить ремонт.
— Звучит непривычно.
— Привыкнем.
— А если нам станет скучно?
— Купим комнатное растение.
— Это опасно.
— Почему?
— Оно может потребовать пересадки.
— Тогда купим кактус.
Мы действительно купили кактус. Назвали его Аркадием Семёновичем.
Через неделю он начал криво расти.
— Надо пересадить, — сказала Катя.
— Нет, — ответил я. — Пусть живёт как есть.
Кактус простоял у окна несколько лет. Каждый раз, когда мы проходили мимо него, вспоминали ремонт и смеялись.
Почти всё стало воспоминанием. Даже самые тяжёлые моменты.
Как я ночью искал выключатель в коридоре и провалился одной ногой в незакрытую нишу.
Как Катя случайно приклеила образец обоев к собственному рукаву.
Как Саша пытался установить дверь и три часа доказывал, что косяк «не может быть настолько кривым», пока не понял, что кривой была стена.
Как Валентина Павловна однажды приехала с новым планом кухни, хотя кухня уже была собрана.
Как мы готовили ужин на электрическом чайнике.
Как спали втроём в одной комнате у тёщи, потому что в нашей квартире негде было поставить кровать.
И да, однажды мне действительно пришлось спать с тёщей.
В буквальном смысле.
Мы с Валентиной Павловной лежали на одной раскладушке в комнате, заваленной коробками. Катя тогда уехала на два дня к подруге, потому что заболела и боялась заразить нас. В квартире не было отопления, а у тёщи сломался обогреватель. Раскладушка была одна.
Я лежал у края, тёща — у стены.
Между нами лежала подушка, свернутая куртка и сложенное одеяло, словно государственная граница.
В два часа ночи Валентина Павловна сказала:
— Юра, ты не спишь?
— Уже нет.
— У тебя ноги не мёрзнут?
— Мёрзнут.
— Я же говорила, надо было взять шерстяные носки.
— Вы говорили взять тапочки.
— Тапочки тоже надо было взять.
— У меня есть куртка.
— Курткой ноги не укрывают.
— Почему?
— Потому что это неразумно.
Мы молча лежали ещё минуту.
— Юра?
— Да?
— Ты ведь Катю не бросишь из-за ремонта?
Я повернул голову.
— Конечно, нет.
— Некоторые бросают.
— Кто?
— Один мужчина у моей знакомой. Они начали ремонт, он дошёл до плитки и ушёл.
— Серьёзно?
— Сказал, что не готов к таким обязательствам.
— К плитке?
— К жизни.
Я улыбнулся.
— Я не уйду.
— Даже если она снова захочет переклеить обои?
— Даже тогда.
— А если я буду вмешиваться?
— Вы уже вмешиваетесь.
— Значит, привык.
— Уже.
Она немного помолчала.
— Хороший ты парень, Юра.
— Спасибо.
— Но ручки на кухне ты всё-таки поставил криво.
— Спите, Валентина Павловна.
— И носки утром надень.
— Спите.
Утром мы оба сделали вид, что этого разговора не было.
Но после него всё изменилось. Не сразу, не заметно, без громких признаний. Просто мы перестали быть друг другу чужими людьми, которых связывает только Катя и бесконечный ремонт.
Я стал замечать, как тёща устает. Как она прячет боль в колене, когда поднимается по лестнице. Как пересчитывает деньги перед походом в магазин. Как каждый раз звонит Кате после десяти вечера, чтобы убедиться, что мы дома.
А она стала меньше командовать.
Иногда.
Очень редко.
Но всё же.
Через год после окончания ремонта мы пригласили её на ужин. На этот раз всё приготовили сами. Купили хороший сыр, запекли курицу, поставили свечи. Даже повесили картину — ту самую, которую она хранила у себя.
Валентина Павловна вошла, сняла пальто и сразу посмотрела на стену.
— Наконец-то, — сказала она.
— Что?
— Картина.
— Она висит уже полгода.
— Я проверяла, замечаете ли вы.
Катя обняла её.
— Мам, садись.
Мы поужинали, поговорили о работе, соседях, погоде и планах на отпуск. Потом тёща вдруг сказала:
— Я тут подумала.
Мы с Катей замерли.
— О чём? — осторожно спросила Катя.
— Вам надо поменять плитку на балконе.
Я закрыл глаза.
— Нет.
— Почему?
— Потому что мы только начали забывать, как выглядит строительный магазин.
— Балкон же старый.
— Он прекрасно стоит.
— Пока.
— Не начинайте.
— Я просто сказала.
— Вы всегда просто говорите, а потом мы живём у вас.
— Это был хороший период.
— Валентина Павловна, — вмешалась Катя, — мы не будем делать ремонт на балконе.
— Ладно.
Я открыл глаза.
— Правда?
— Пока не будем.
— А потом?
— Посмотрим.
Мы засмеялись.
Сейчас прошло уже семь лет с того дня, когда я впервые сказал, что пора делать ремонт. Мы всё ещё живём в той же квартире. На стенах появились новые фотографии. На кухне — несколько царапин. В ванной начал капать кран. Дверца одного шкафа снова слегка перекосилась.
Недавно Катя сказала:
— Надо бы обновить прихожую.
Я медленно поставил чашку на стол.
— Что именно?
— Ничего серьёзного. Покрасить стены, заменить светильник, может быть, положить другой пол.
Я посмотрел на неё.
Потом на дверь.
Потом на потолок.
— Нет.
— Юра…
— Нет.
— Мы справимся.
— Нет.
— Теперь мы знаем, как.
— Именно поэтому нет.
— Мама поможет.
Я встал.
— Я переночую у неё.
Катя рассмеялась.
— У моей?
— У твоей.
— Она тебя пустит?
— После того как ты расскажешь ей про прихожую — сама вызовет.
В этот момент зазвонил телефон. На экране высветилось имя Валентины Павловны.
Катя включила громкую связь.
— Да, мам?
— Я тут была у вас недавно.
— Когда?
— Вчера.
— Мы были дома.
— Вот именно. Поэтому я всё посмотрела.
Я медленно сел обратно.
— Что посмотрела? — спросила Катя.
— Прихожую.
Мы с Катей переглянулись.
— И что с ней? — спросила жена.
— Потенциал огромный.
Я прошептал:
— Всё. Уезжаем.
— Я слышу, — сказала тёща. — И не драматизируй. Там работы на пару недель.
— Вы это уже говорили.
— Когда?
— Девять лет назад.
— Ну и что? Вы же не закончили за пару недель.
— Мы закончили за девять месяцев.
— Значит, почти угадала.
Катя уже смеялась так, что не могла говорить.
Я взял куртку.
— Куда ты? — спросила она.
— За шерстяными носками.
— Зачем?
— На случай, если придётся снова спать с тёщей.
Валентина Павловна на другом конце провода произнесла:
— И тапочки не забудь.
Я посмотрел на Катю, на нашу отремонтированную квартиру, на чистые стены, ровный пол, целые двери и тот самый кактус на подоконнике.
— Ладно, — сказал я. — Но только если ремонт будет не больше двух недель.
— Конечно, — ответила тёща.
Я сразу понял: она врёт.
Но теперь это уже не пугало.
Потому что ремонт давно перестал быть просто ремонтом. Он стал нашей семейной историей — шумной, пыльной, дорогой, иногда совершенно безумной. Историей о том, как мы учились терпеть, просить помощи, говорить друг с другом и не откладывать жизнь до идеального момента.
А ещё это была история о тёще, с которой мне однажды пришлось спать на одной раскладушке, разделённой подушкой, курткой и чувством взаимного недоверия.
И, как ни странно, именно после этого мы стали почти друзьями.
Почти.
Потому что настоящие друзья не пытаются повесить полку в семь утра.
Хотя настоящие друзья тоже иногда звонят и говорят:
— Юра, я уже купила краску. Светлую. Очень красивую.
И тогда ты понимаешь: от ремонта не убежишь.
Можно сменить квартиру, город, работу, фамилию, даже купить дом без стен и построить всё с нуля.
Но если в твоей семье есть человек вроде Валентины Павловны, ремонт всё равно найдёт тебя.
Он появится в виде трещины у потолка, скрипучей двери, старого балкона или подозрительно пустой стены.
Ты будешь сопротивляться.
Будешь говорить, что больше никогда.
Будешь собирать чемодан и искать шерстяные носки.
А потом однажды снова возьмёшь в руки дрель.
И услышишь из соседней комнаты:
— Только не сверли слишком глубоко!
И поймёшь, что жизнь продолжается.
Даже если она покрыта пылью.
Даже если кухня собрана криво.
Даже если тёща уже купила новую грунтовку.
И даже если спать приходится не там, где хотелось бы.
