Великолепный век Серия 3. Кровь на золоте «Милосердие к врагу — это не слабость. Это самый длинный кинжал, который когда-либо будет вонзён в его спину»
Хюррем проснулась на рассвете. За окном ещё висели лиловые сумерки, и птицы только начинали свой утренний переклик. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к себе. Что-то изменилось. Не в мире вокруг — в ней самой. Где-то глубоко внутри, под сердцем, зародилось едва уловимое тепло, которого не было раньше. Она медленно положила ладонь на живот и затаила дыхание. Тишина. Но она знала. Женское чутьё редко обманывает.
Она осторожно села на постели, стараясь не разбудить спящего рядом Сулеймана. Он спал безмятежно — впервые за многие ночи его лицо не было искажено тревогой. Во сне он казался моложе, почти мальчишкой, и Хюррем поймала себя на мысли, что готова смотреть на него вечно. Но сейчас не время для нежности. Сейчас время для действий.
Она бесшумно поднялась, накинула шёлковый халат и выскользнула за дверь. В коридоре её уже ждала служанка по имени Нигяр — молодая турчанка с большими карими глазами, которую Хюррем лично выбрала из числа рабынь. Нигяр была предана ей безраздельно, потому что Хюррем однажды спасла её от побоев, и девушка помнила это каждой клеткой своего тела.
— Госпожа, — прошептала Нигяр, — вы выглядите бледной. Вам нездоровится?
Хюррем покачала головой и взяла девушку за руку.
— Мне нужно, чтобы ты сделала одну вещь, — сказала она тихо и твёрдо. — Тайком, чтобы никто не видел. Ты знаешь старую повитуху, которая живёт у ворот Евнухов? Ту, что помогает женщинам гарема?
Нигяр кивнула, но в глазах её мелькнул испуг.
— Знаю, госпожа. Но она… она не любит чужаков. И она боится Махидевран.
— Поэтому ты скажешь ей, что просьба исходит не от меня, — перебила Хюррем. — Скажи, что ты хочешь узнать для себя. Принеси мне настой из травы, которую она даёт. Той, что подтверждает или опровергает зачатие. Сделай это до полудня.
Нигяр низко поклонилась и исчезла в полумраке коридора, как тень.
Хюррем вернулась в покои. Сулейман уже проснулся и сидел на краю постели, разминая шею. Увидев её, он улыбнулся той редкой, тёплой улыбкой, которая предназначалась только ей.
— Ты куда-то уходила? — спросил он.
— Дышать, — солгала Хюррем легко и естественно. — Воздух в гареме иногда кажется слишком сладким.
Сулейман протянул ей руку, и она подошла, села рядом, положив голову ему на плечо.
— Ты что-то скрываешь, — сказал он не вопросом, а утверждением.
Она подняла на него свои васильковые глаза и улыбнулась загадочно.
— Все женщины что-то скрывают, мой повелитель. Пока не наступит время открыться.
Сулейман хотел спросить ещё, но в дверь постучали. Вошёл День-Ага с тревожным лицом.
— Господин, — сказал он, низко кланяясь, — Валиде-султан требует вас к завтраку. Она говорит, что это срочно. Она хочет обсудить подготовку к свадьбе.
Сулейман вздохнул. Он знал, что свадьба с Хюррем была его решением, но мать не собиралась уступать ему ни на шаг. Она уже успела потребовать, чтобы обряд был как можно более скромным, чтобы «не оскорблять память покойной Хафсы-султан». Сулейман согласился на уступки, но чувствовал, что это только начало.
— Иди, — сказала Хюррем, легко касаясь его руки. — Я дождусь тебя.
Он поцеловал её в лоб и ушёл, оставляя её одну с мыслями, которые роились в голове, как пчёлы в улье.
Махидевран не спала уже вторую ночь. Её глаза покраснели, под ними залегли тени, но взгляд оставался острым, как лезвие ятагана. Она сидела в своей комнате, окружённая пустыми кубками и смятыми подушками. Перед ней стоял Пири-бей — молодой, красивый, опасный.
— Ты уверен, что она беременна? — спросила Махидевран, и голос её звучал глухо, как из колодца.
— Нет, — признался Пири-бей. — Но она отправила свою служанку к повитухе. Это почти подтверждение.
Махидевран вскочила и заметалась по комнате, как раненая львица в клетке.
— Если она родит сына, — закричала она, — Мустафа потеряет всё! Его отодвинут, его убьют! Я не позволю!
Она остановилась и посмотрела на Пири-бея с такой силой, что тот невольно сделал шаг назад.
— Ты обещал мне помощь, — сказала она. — Ты — сын визиря. У тебя есть доступ к ядам, к людям, к деньгам. Докажи, что ты мне верен.
Пири-бей медленно кивнул. В его голове уже созревал план. Он не собирался помогать Махидевран из любви к ней или даже из страха. Он помогал себе. Если Хюррем умрёт, Махидевран останется фавориткой, а значит, её сын станет султаном. А Пири-бей будет тем, кто стоял рядом с матерью султана. Это открывало такие возможности, что у него захватывало дух.
— Я всё сделаю, госпожа, — сказал он с низким поклоном. — Но помните: когда русская умрёт, вы будете должны мне. Не словом, а делом.
Махидевран сжала его руку. Её пальцы были ледяными.
— Получишь всё, что пожелаешь.
В полдень Нигяр вернулась. Она дрожала, но в руках держала маленький глиняный кувшинчик, завязанный тряпицей.
— Вот, госпожа, — прошептала она. — Повитуха сказала: если выпить это натощак и через час в животе появится тепло — значит, вы носите под сердцем сына. Если же ничего не почувствуете…
Она не договорила. Хюррем взяла кувшинчик и посмотрела на мутную жидкость внутри.
— Побудь за дверью, — сказала она. — И не впускай никого, пока я не позову.
Нигяр выскользнула из комнаты, и Хюррем осталась одна. Она поднесла кувшин к губам и выпила одним глотком. Жидкость была горькой и терпкой, пахла лесом и сухой землёй. Она села на край постели и замерла, прислушиваясь к своему телу.
Прошла минута. Пять. Десять. Она уже начала сомневаться, когда внизу живота разлилось тепло — мягкое, глубокое, как первые лучи солнца. Она затаила дыхание. Тепло росло, распространялось по телу, и вместе с ним в груди разрасталась невероятная, ошеломляющая радость.
— Я беременна, — прошептала она. — У меня будет сын.
Слезы хлынули из её глаз. Она закрыла лицо руками и зарыдала — не от горя, а от облегчения, от счастья, от страха, который вдруг стал в тысячу раз сильнее. Теперь у неё было что терять. Теперь ставки стали выше, чем когда-либо.
Она встала, вытерла слёзы и подошла к зеркалу. Глядя на своё бледное лицо, она улыбнулась той улыбкой, которую не видела в себе раньше, — улыбкой матери, готовой защищать своё дитя любой ценой.
— Ты не умрёшь, — сказала она своему будущему сыну. — Ты станешь повелителем. А я буду той, кто посадит тебя на трон.
Но её счастье было недолгим.
Уже к вечеру во дворец просочилась новость — у Хюррем была повитуха, она пила настой для определения беременности. Слуги шептались, фрейлины переглядывались. И конечно, весть дошла до Валиде.
Валиде-султан сидела в своих покоях, перебирая старые письма покойного султана. Её пальцы дрожали, когда она услышала доклад своей верной служанки.
— Она беременна? — переспросила Валиде, и голос её стал ледяным.
— Да, госпожа. Она подтвердила это утром. Повитуха сказала, что будет сын.
Валиде медленно отложила письма. Она была старой и мудрой женщиной. Она знала, что русская — амбициозна, умна и опасна. Она знала, что если Хюррем родит сына, Махидевран и Мустафа окажутся в смертельной опасности. И она знала, что её собственный сын, Сулейман, ослеплённый любовью, не увидит этой угрозы.
— Значит, — сказала она себе под нос, — у меня есть две недели, чтобы решить, что делать. Убить её и потерять сына? Оставить её и потерять внука? Или…
Она замолчала, и в её глазах зажглась холодная, как зимняя луна, решимость.
— Или я сделаю так, чтобы она родила, но этого ребёнка никогда не признают наследником.
В ту же ночь в комнате Пири-бея горел одинокий светильник. Он писал письмо на итальянском языке — своему тайному контакту в Венеции. Пальцы его двигались быстро, уверенно.
«У султана появилась фаворитка, — писал он, — которая может стать императрицей. Она носит его ребёнка. В гареме назревает раскол. Если вы хотите ослабить империю изнутри, сейчас самое время. Ждите моих указаний. Скоро всё решится».
Он запечатал письмо сургучом и спрятал за пазуху. Завтра он передаст его торговцу, который поедет на запад. И тогда его игра с гаремом станет частью большой политической партии, которая может перекроить карту мира.
Он усмехнулся. Он чувствовал себя богом, спускающим нити на кукольный театр.
Наутро Хюррем, сияющая и спокойная, вошла в обеденный зал гарема. В воздухе пахло жареным мясом и мёдом. Она прошла к своему месту, почти не замечая злобных взглядов, которыми её провожали наложницы. Она чувствовала себя неуязвимой. Сегодня она собиралась сказать Сулейману о ребёнке. Она знала, что он будет счастлив. И этого счастья было достаточно, чтобы затмить все интриги.
Но когда она села за стол, перед ней поставили кубок с шербетом. Служанка, которая принесла его, была новой — Хюррем не видела её раньше. Девушка смотрела в пол и дрожала.
Хюррем замерла. Её чутьё, которое спасло её уже однажды, зазвенело тревогой. Она поднесла кубок к носу и вдохнула запах. Те же нотки горького миндаля, что и в прошлый раз. Яд.
Она медленно поставила кубок на стол и подняла глаза. В дальнем конце зала сидела Махидевран и смотрела на неё с торжествующей, безумной улыбкой.
Хюррем взяла кубок, подошла к Махидевран и поставила его перед ней.
— Ты, кажется, хотела выпить за моё здоровье, — сказала она громко, на весь зал. — Так выпей.
В зале повисла мёртвая тишина. Все взгляды устремились на Махидевран. Она смотрела на кубок, и её лицо медленно меняло цвет — от багрового до пепельно-серого.
— Ты безумна, — прошептала она. — Как ты смеешь обвинять меня?
Хюррем наклонилась к ней и сказала тихо, но так, чтобы слышали все:
— Ты ошиблась, Махидевран. В прошлый раз я почувствовала яд по запаху. Но сегодня я почувствовала его по-другому. Потому что в этом кубке не просто смерть для меня. В этом кубке — смерть для моего сына. Сына султана. Ты пыталась убить наследника Османской империи. Это государственная измена.
Махидевран вскочила. Её глаза расширились от ужаса.
— Ложь! — закричала она. — Это ложь!
Но её крик утонул в грохоте открывающейся двери. На пороге стоял Сулейман, и его лицо было страшнее, чем когда-либо. Позади него — янычары с обнажёнными саблями.
Он подошёл к столу, взял кубок и приказал позвать придворного лекаря. Тот подтвердил — сильный яд, убивающий плод за несколько часов.
Сулейман повернулся к Махидевран. И в его глазах не было ни капли той любви, которую она когда-то видела.
— Ты предала меня, — сказал он. — Ты предала мой дом. Ты предала мою кровь. Я должен казнить тебя.
Махидевран рухнула на колени. Она рыдала, она тянула к нему руки, она умоляла пощадить её ради их сына, ради Мустафы.
— Я всё отдам, — кричала она. — Я уеду в ссылку! Я никогда не вернусь! Только не убивай меня при нём!
Сулейман колебался. Он смотрел на женщину, которая была его первой любовью, матерью его первенца. И в груди у него разрывалось сердце.
Он не заметил, как Хюррем подошла и взяла его за руку. Её пальцы сжали его пальцы.
— Не убивай её, — сказала Хюррем. — Она всего лишь безумна от любви к тебе. Отправь её в старый дворец. Пусть живёт там под охраной. Но она не должна больше видеть ни меня, ни моего ребёнка.
Сулейман посмотрел на Хюррем. В её глазах была не жестокость, а мудрость. Она могла бы потребовать смерти соперницы, но она выбрала милость. Это было не слабостью — это было стратегией. Он понял это и восхитился ею ещё сильнее.
— Ты права, — сказал он. — Махидевран, ты отправляешься в Старый дворец. Ты никогда не вернёшься в Топкапы. И если ты попытаешься навредить кому-либо из моей семьи — ты умрёшь. Это не угроза. Это обещание.
Махидевран поднялась. Её лицо было мокрым от слёз, но в глазах горела ненависть — глубокая, вечная.
Она посмотрела на Хюррем и прошептала:
— Ты победила. Но помни: я буду ждать. И когда твой сын вырастет, я вернусь. И я отниму у тебя всё, что ты любишь.
Она развернулась и вышла из зала. Янычары — за ней.
Хюррем осталась стоять у стола, тяжело дыша. Она выиграла битву. Но она знала, что война только началась. Махидевран жива, а значит, она опасна. Пири-бей — не пойман, и его сети всё ещё тянутся к ней. Валиде — молчит, но в её тишине больше угрозы, чем в любом крике.
Она положила руку на живот. Под ладонью билась новая жизнь. И в этот момент она поклялась себе, что этот ребёнок станет самым сильным и самым защищённым человеком в империи. Она отдаст за него всё. Даже душу.
Сулейман обнял её.
— Ты будешь моей женой, — сказал он. — И матерью моих наследников. Никто не встанет между нами.
Хюррем прижалась к его груди и закрыла глаза.
Но за окном, в саду, в тени старого платана стояла фигура. Пири-бей. Он видел всё. И он улыбался. Теперь, когда Махидевран убрана, у него открывался путь к новым союзам.
Он повернулся и исчез в ночи.
Продолжение следует…
