Тишина над Киевом стояла такая, что слышно было, как вороны переговариваются на крепостных стенах. Солнце только начинало клониться к закату, окрашивая купола церквей в густой медовый цвет, а в княжеском тереме уже зажгли свечи. Владимир, великий князь, сидел в тронной палате, подперев голову рукой, и смотрел на карту великого княжества, испещрённую пометками. Гонцы прибывали один за другим: печенеги замечены у южных рубежей, древляне вновь отказываются платить дань, а в дальних лесах, говорят, проснулось нечто такое, о чём старики шептались, но боялись произносить вслух.
В углу палаты, на дубовой скамье, покрытой медвежьей шкурой, сидел единственный человек, чьё присутствие позволяло князю сохранять спокойствие. Огромный мужчина, плечистый, с руками, способными согнуть подкову, с глазами цвета грозового неба и русыми волосами, собранными в простой хвост. На нём была кольчуга, хоть и шлифованная, но в мелких зазубринах — следы недавней стычки. Меч его стоял рядом, прислонённый к стене, и клинок его тускло поблёскивал, словно помнил вкус крови. Звали его Мирослав, и был он старшим из княжьих богатырей, не раз спасавшим Киев от напастей.
— Снова уходить придётся, — проговорил Мирослав, не глядя на князя. Голос его был низким и густым, как гул далёкого колокола. — На юг, стало быть, поспешать надобно, пока печенеги переправу не нашли.
Владимир поднял на него усталые глаза.
— Ты только с севера вернулся, Мирослав. Дай срок отдохнуть. Конь твой ещё подков не сменил. А у меня для тебя иное поручение будет.
Богатырь нахмурился. Он не любил, когда князь говорил таким тоном — тихим, почти виноватым. Значит, дело предстояло не простое, а такое, где меч, может, и не сгодится.
— Говори, княже.
Владимир поднялся с трона, подошёл к окну и долго смотрел на город, раскинувшийся внизу. Потом, не оборачиваясь, начал:
— Есть у меня дочь, Мирослав. Царевна Любава. Ты знаешь её с младенчества, сам учил из лука стрелять и на коне сидеть. Выросла она красавицей, умницей, сердце имеет доброе. Только вот… беда с ней приключилась.
Богатырь выпрямился на скамье. Имя царевны резануло слух, словно острая стрела. Он знал Любаву, знал её смех, похожий на звон серебряных колокольчиков, её любопытный взгляд и упрямство, достойное воина. И мысль о том, что с ней стряслась беда, заставила его сердце сжаться в тугой комок.
— Что за беда? — спросил он, стараясь не выдать голосом волнения.
— Три месяца назад, — продолжил князь, — пошла она с девушками в лес за травами целебными. День был ясный, ничто не предвещало худого. Но к вечеру девушки вернулись без неё, бледные, перепуганные, и рассказали такое, во что я поначалу и поверить не мог. Будто шли они тропой знакомой, как вдруг земля под ногами у царевны расступилась, и ушла она в провал, и тут же сомкнулась твердь обратно, будто ничего и не было. Ни трещины, ни ямы — только трава примята.
Богатырь поднялся со скамьи. Такого он отродясь не слыхивал. Земля не разверзается под ногами просто так — это либо колдовство, либо происки тёмных сил.
— Что же ты, княже, сразу гонца ко мне не послал? — в голосе его прозвучал упрёк.
— Посылал я многих, — ответил Владимир с горечью. — И богатырей, и следопытов. Все они доходили до того места, осматривали всё кругом. Одни говорили, что ничего не нашли, другие — что чуют в том лесу присутствие нечистое, но не могут ни увидеть его, ни победить. А один, самый смелый, Горыня, вошёл в лес и не вернулся вовсе. Три дня ждали — нет его. А на четвёртый нашли на опушке: сидит на пне, глаза пустые, бормочет что-то несуразное про подземный терем и про глаза горящие. С тех пор сам не свой.
Мирослав взял меч и закрепил его за спиной. Движения его были спокойны, но внутри всё кипело. Три месяца царевна в плену у неведомой силы, а он, первый богатырь княжества, всё это время рубился с печенегами и гонял разбойников по лесам.
— Я пойду, княже. Нынче же.
— Погоди, — Владимир вскинул руку. — Выслушай до конца. Не просто так я тебя позвал. Нашёлся у нас человек сведущий, старец-ведун из-под Новгорода. Он про ту напасть кое-что разузнал. Говорит, живёт под тем лесом существо древнее, из тех, что помнят времена, когда и Киева-то не было. Зовут его Кощей. И не просто так он царевну в подземное царство уволок — нужна ему, говорит ведун, для обряда тёмного девица княжеского рода, чтобы молодость свою продлить и власть над землями русскими обрести. И времени у нас мало: через три дня наступит новолуние, и тогда Кощей обряд свой завершит.
— Три дня, — повторил Мирослав, и в этом коротком слове прозвучал приговор.
— Три дня, — подтвердил князь. — Ступай, Мирослав. И если сможешь спасти царевну, проси чего хочешь. Хоть полкняжества.
Богатырь покачал головой.
— Не нужны мне награды, княже. Она для меня не просто царевна.
Он осёкся, поняв, что сказал лишнее, но Владимир сделал вид, что не заметил. Только взгляд его стал внимательнее, будто он впервые увидел в своём богатыре не только воина, но и мужчину.
До леса того Мирослав добрался к полудню следующего дня. Конь его, Буран, шёл ходко, не чуя усталости, но у самой опушки вдруг заартачился, начал всхрапывать и бить копытом. Пришлось оставить его у старой сосны, привязав к стволу и шепнув на ухо слова успокоительные. Богатырь знал: если конь боится, значит, место и впрямь проклятое.
Лес встретил его тишиной. Не пели птицы, не шуршали в кустах звери, даже ветер, казалось, обходил это место стороной. Деревья стояли старые, корявые, с облезлой корой и голыми сучьями, словно мёртвые старцы, протягивающие руки к небу. Ноги утопали во мху, влажном и глубоком, и каждый шаг давался с трудом, как будто сама земля не хотела пускать его дальше.
Долго шёл богатырь, ориентируясь по приметам, что дал ведун, пока не вышел на поляну. И сразу понял — здесь. Посередине поляны, ровной и круглой, будто ножом очерченной, не росло ни травинки, только чёрная, как уголь, земля. В центре виднелся провал, аккуратный, словно прорубленный, и оттуда веяло холодом и запахом сырого камня.
Мирослав скинул плащ, оставшись в кольчуге, проверил меч и полез в провал. Спуск оказался долгим. Сначала он видел только черноту, потом из глубины начал пробиваться слабый зеленоватый свет, словно гнилушки тлели во тьме. Ступени, вырубленные прямо в скальной породе, вели всё ниже и ниже, пока не упёрлись в массивную дверь, окованную железом, на которой не было ни ручек, ни петель.
Богатырь упёрся плечом, навалился всем весом — дверь даже не дрогнула. Тогда он вытащил меч и ударил по железу. Раздался такой грохот, что с потолка посыпалась каменная крошка. И тут же из-за двери, словно в ответ, донёсся голос — тонкий, но повелительный:
— Не ломи, воин. Отворится дверь только тому, кто слово заветное знает.
Мирослав остановился. В колдовских делах он был не силён, но ведун успел шепнуть ему одну хитрость.
— Нет у меня слова, — сказал богатырь громко. — А есть у меня клинок булатный и сердце чистое. Отворяй, нечисть, по-доброму, а не то я камни эти по камешку разнесу.
За дверью засмеялись — тонко, неприятно, словно кто-то резал стекло.
— Слово, а не угрозы. Без слова не войдёшь.
И тогда Мирослав вспомнил наставление старца. Закрыл глаза, успокоил дыхание и произнёс тихо, но внятно то слово, которое ему было дано — древнее, праславянское, значащее «путь».
Дверь дрогнула и с тихим скрежетом отошла в сторону. За ней открылся коридор, освещённый всё тем же зеленоватым свечением, исходящим от стен. Пахло сыростью, плесенью и чем-то сладковатым, приторным, от чего слегка кружилась голова. Богатырь задержал дыхание и двинулся вперёд, считая шаги и запоминая повороты.
Подземное царство оказалось огромным — целый терем, спрятанный в толще земли. Коридоры разбегались в разные стороны, потолки терялись во мраке, а стены были покрыты резьбой, изображающей чудовищ и битвы неведомых существ. В некоторых залах стояли сундуки, полные золота и драгоценных камней, в других висели на цепях клетки, в которых сидели пленники — люди и звери, иссохшие, с потухшими глазами. Мирослав чувствовал, как ярость поднимается в груди, но заставлял себя идти дальше. Главное — царевна.
Он прошёл через череду ловушек. Первая поджидала его в виде каменных плит, уходящих из-под ног, — пришлось прыгать, проявляя чудеса ловкости. Вторая — ядовитые испарения, от которых спасла мокрая тряпица, прижатая к лицу. Третьей была сама хозяйка этих мест. Или хозяин.
Он появился внезапно, словно вытек из стены. Высокий, тощий старик с серой, как пергамент, кожей, обтягивающей череп. Глаза его горели красным огнём, а длинные костлявые пальцы были унизаны перстнями. Одет он был в чёрный балахон, а на голове красовалась корона, похожая на паучьи лапы.
— Здравствуй, богатырь, — проскрипел Кощей. — Долго же ты шёл. Я уж думал, четвёртым будешь.
— Где царевна? — прорычал Мирослав, выхватывая меч.
— Здесь, — ухмыльнулся старик. — Ждёт своего жениха подземного. Да только не ты им будешь, воин. Она, княжеская дочь, по своей воле останется со мной, когда я ей мир этот предложу. А ты уйдёшь ни с чем — или останешься здесь навсегда, как те, кто до тебя приходил.
Богатырь рванулся вперёд, но Кощей взмахнул рукой, и воздух перед ним сгустился, став похожим на прозрачную смолу. Меч ударился в невидимую преграду и отскочил, рукоять больно ударила в ладонь.
— Глупый, — прошелестел колдун. — Хочешь биться — будь по-твоему. Только бой будет не на кулаках и не на мечах. Выиграешь — забирай. А нет — и тебя, и меня больше никто не увидит.
Он щёлкнул пальцами, и вокруг Мирослава всё поплыло. Пол ушёл из-под ног, стены завертелись хороводом, а когда туман рассеялся, богатырь обнаружил себя посреди огромного зала, загромождённого предметами. Чего здесь только не было: сундуки, цепи, столы, клетки с птицами, кувшины, оружие, зеркала, книги. А в центре зала стояла она.
Царевна Любава выглядела так, словно не три месяца провела в подземелье, а всего одну ночь. На ней было то же платье, что и в день исчезновения, — синее с золотым шитьём, только чуть помятое. Лицо её было бледным, но спокойным, а в глазах горел живой, не сломленный огонь. Увидев богатыря, она вздрогнула, рванулась к нему, но остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену.
— Мирослав! — воскликнула она. — Ты пришёл!
— Пришёл, — ответил он, с трудом сдерживая желание крушить всё вокруг. — Как ты, Любавушка?
— Жива, — сказала она. — Он меня не трогал, только разговорами мучил. Всё твердил, что откроет мне тайны мира, что покажет такое, чего никто из людей не видел, если я соглашусь стать хозяйкой этого терема. Я отказывалась, а он смеялся и ждал. Говорил, что новолуние всё решит.
— Ну, новолуние завтра, — раздался голос Кощея, который возник из ниоткуда на каменном троне в дальнем конце зала. — А пока — игра. Слушай условия, богатырь. Царевна наша сидит в середине зала. Ты можешь до неё добраться, но путь преграждают вещи, мною заколдованные. Твоя задача — не коснуться ни одной из них. Три попытки у тебя есть. Коснёшься — и вещь тебя мигом в камень обратит. Справишься — свободны оба. Нет — твоя душа в моём перстне останется, а царевна женой моей станет.
Мирослав сжал зубы. Игра была колдовская, и правила здесь устанавливал враг. Но другого выхода не было. Мечом Кощея, как видно, не взять — слишком силён здесь колдун, в своём логове.
— Я согласен, — сказал богатырь. — Только поклянись, что слово сдержишь.
— Клянусь, — проскрипел старик, и от этой клятвы по залу прошла дрожь. — Силами, что меня держат, клянусь.
Первую попытку Мирослав начал осторожно. Он шагнул в зал, примечая, как обойти первый сундук. Тот стоял, словно ждал, — крышка чуть приоткрыта. Богатырь сделал шаг влево, потом вправо, обогнул его по дуге. Но только он поравнялся с сундуком, как тот вдруг подпрыгнул и метнулся под ноги. Мирослав едва успел перескочить через него, приземлился на одно колено… и задел краем сапога цепочку, лежащую на полу.
Мгновение — и его левая нога окаменела, став серой и тяжелой. Богатырь зарычал от боли, но не такой, что терзает плоть, — то была боль ледяного онемения, расползающегося вверх.
— Первая попытка провалена! — радостно объявил Кощей и щёлкнул пальцами. Окаменение прошло, нога вновь стала живой, но Мирослав понял: ещё два промаха — и из камня ему не вернуться.
— Мирослав, не надо! — крикнула царевна. — Я не стою того!
— Стоишь, — ответил он, поднимаясь на ноги и глядя ей в глаза. — И всегда стоила.
Во второй раз он решил действовать иначе. Не обходить, а прыгать. Как в детстве, когда скакали через овраги. Он разбежался, оттолкнулся сильно и взмыл над полом, целясь за сеть, натянутую между двумя столбами. Прыжок вышел знатный, богатырский — он перемахнул и сеть, и клетку с вороном, и кучу свитков, разбросанных по полу. Но при приземлении подвёл пол — одна из плит под ногой качнулась, он потерял равновесие и, чтобы не упасть, опёрся рукой о стену.
Стена задрожала, и из неё высунулись каменные пальцы, схватившие его запястье. Рука начала неметь. Вторая попытка кончилась ничем.
— Осталась одна, — пропел Кощей. — Ну что, герой, сдавайся?
— Нет, — сквозь зубы выдавил Мирослав.
И тогда заговорила царевна. Голос её, звонкий и чистый, разнёсся по залу:
— Кощей, а правду ли ты говорил, что нет в мире силы сильнее слова? И что любовь настоящая может любые чары разрушить?
Колдун нахмурился, но ответил:
— Правду. Слово — всему начало. И любовь — великая сила. Но ты-то здесь при чём? Ты же княжья дочь, а не ведунья.
— Я и не ведунья, — ответила Любава. — Но пока ты держал меня здесь, я слушала. И запоминала. Ты не можешь коснуться Мирослава, пока он идёт, верно? Твои вещи колдовские сами по себе действуют, подчиняясь правилам. А правила ты сам установил. И одно из них — что человек до меня добраться должен, ни до чего не дотронувшись. Но ты не сказал, что я не могу помочь.
— Что ты задумала? — прошипел Кощей, подаваясь вперёд.
Но царевна уже не слушала его. Она встала с места — и это было первое её движение за долгие часы неподвижности. Подол платья зашелестел по каменному полу. Она заговорила — тихо, напевно, сплетая слова в узор, похожий на древний заговор. Это был не боевой клич, не молитва — скорее, песнь, обращённая к самим стенам подземелья, к камню, к земле. И подземелье откликнулось.
Мирослав видел, как предметы в зале начали дрожать. Сначала мелко, потом всё сильнее. Сундуки подпрыгивали на месте, клетки раскачивались, зеркала трескались. Кощей вскочил с трона, взмахнул руками, пытаясь унять бурю, но тщетно. Слова царевны, подкреплённые месяцем, проведённым в его колдовской библиотеке, оказались сильнее его чар.
— Иди! — крикнула она. — Иди сейчас! Они не шевельнутся!
Богатырь не заставил просить дважды. Он рванулся вперёд, уже не глядя под ноги, доверяя её голосу. Вещи вокруг ходили ходуном, но не смели коснуться его — словно невидимый коридор открылся от края зала до самого центра. Он перепрыгнул через бьющиеся в конвульсиях цепи, обогнул упавшую колонну, проскользнул под аркой, которая рухнула сразу за его спиной, и, наконец, схватил царевну за руку.
В тот же миг всё стихло. Предметы замерли в тех позах, в каких их застало окончание заклинания. А Кощей стоял, вцепившись скрюченными пальцами в подлокотники трона, и лицо его было страшно — не от ярости, а от недоумения.
— Как? — прохрипел он. — Ты просто девчонка. Ты не могла…
— Ты сам дал мне книги, — ответила царевна, и голос её дрожал, но не от страха, а от торжества. — Ты сам хотел, чтобы я была мудрой женой, помнишь? Вот я и выучилась.
— Ты мои же книги прочла?! — взревел колдун, и от его вопля с потолка посыпалась каменная крошка.
— От корки до корки, — кивнула Любава. — Пока ты ждал, что я сломаюсь, я читала. И нашла слова, которые сильнее твоих.
Кощей закричал так, что задрожали стены. Зал начал рушиться — колонны кренились, пол уходил из-под ног. Мирослав подхватил царевну на руки и бросился к выходу. Они бежали по коридорам, которые извивались змеями, обрушаясь позади. Позади них раздавался хохот Кощея, переходящий в стон, и стон этот перерастал в гул обвала.
Они выбрались на поверхность, когда солнце уже клонилось к закату второго дня. Выбрались не через тот провал, что вёл вниз, а через узкую расщелину на холме, куда их вывел инстинкт богатыря. Позади них земля вздрогнула в последний раз и сомкнулась. Лес, ещё минуту назад мёртвый и тихий, вдруг ожил: запели птицы…
