Три богатыря: Царство Безмолвия или Как Алёша голос спасал Фанфик по мотивам любимого мультсериала — приключение, где тишина страшнее любого Змея, а смех становится оружием
«Тот, кто лишился голоса, не перестаёт быть песней. Просто его мелодия теперь спрятана внутри, как семечко в земле. А земля, как известно, любит тишину — но ещё больше любит, когда её нарушают колокольчиком весны».
— Из сказаний гусляра Садко, не дошедших до нас из-за проклятия.
Глава 1. Хмурое утро в Киеве
Солнце взошло над стольным градом Киевом бледное, будто не выспалось. Петухи на заборах раскрывали клювы — но из них не вырывалось ни единого «кукареку». Только хриплое сипение, похожее на скрип несмазанной телеги.
Дворник Антип, доживающий свой седьмой десяток, перестал подметать и приложил ухо к холодной стене конюшни. Ничего. Ни фырканья лошадей, ни звона колоколов на соседней церквушке, ни привычной ругани бояр, которые каждое утро собирались у колодца обсуждать княжеские налоги.
— Оглох я, что ли? — пробормотал Антип и постучал пальцем по черепу. Звук был глухой, но внутри что-то отозвалось. Нет, слух был при нём. Просто мир вдруг стал… ватным.
Из крайней избы вышла баба Зосима с пустым ведром. Она открыла рот, чтобы кликнуть внука Ваську — и замерла. Губы шевелились, но голос пропал. Точнее, он был — тихий, хриплый шёпот, который не долетал и до собственного уха. Зосима испуганно перекрестилась и побежала к княжескому дворцу.
А в это же время в княжеской трапезной происходило нечто совсем печальное.
Князь Владимир Красное Солнышко сидел на троне, подперев щёку кулаком, и смотрел на опустевший стол. Рядом вздыхала княгиня. Даже блины с икрой не радовали — они остывали в полной тишине, только пар поднимался бесшумными струйками.
— Ну, говорите хоть вы что-нибудь, — тоскливо попросил князь, обращаясь к трём массивным фигурам, стоящим у окна. — Илья, ты у нас самый мудрый. Скажи, это конец света или так, временное?
Илья Муромец, могучий богатырь с добрым, но усталым лицом, развёл руками. Его кольчуга издала привычный звон — последний звук, который ещё держался. Звон металла и скрип кожи. Даже сапоги перестали скрипеть.
— Не знаю, княже, — сказал он. Голос прозвучал глухо, будто из бочки. — Вчера ещё всё было как обычно: гусли играли, на базаре торговцы зазывали, кони ржали. А сегодня проснулся — тишина. Я подумал, что уши заложило. Промыл их колодезной водой — не помогло.
Добрыня Никитич, богатырь учтивый и образованный, вынул из-за пазухи маленькие гусельки — дорожные, которые всегда возил с собой, чтобы в минуты отдыха радовать дружину. Он провёл пальцем по струнам.
Струны не зазвенели. Они издали какой-то деревянный вздох, похожий на мычание больной коровы, и замолкли навсегда.
— Древесина, — тихо сказал Добрыня. — Струны превратились в дерево. Чурбаны. Простые берёзовые чурбаны.
Алёша Попович, самый молодой и самый разговорчивый из троицы, сидел на лавке в углу и безучастно ковырял ложкой пустую миску. Это было не похоже на него. Обычно Алёша за завтраком успевал рассказать три небылицы, спеть две частушки и поспорить с конём Юлием о смысле жизни. Сейчас же он молчал. И выглядел при этом так, будто с него сдули всю весёлую шелуху, оставив только бледную сердцевину.
— Алёша, ты чего? — не выдержал Илья. — Ты хоть слово скажи. Нам без твоего треска как без воздуха.
Алёша поднял глаза. Они были красными, как у зайца.
— Илья… я пытался сказать, — прошептал он. — Встал сегодня, хотел разбудить коня своего — рот открываю, а оттуда… шелест. Как будто сухие листья. Я громче — нет голоса. Совсем. Только этот шёпот поганенький. Я тогда решил спеть — ну, знаешь, мою любимую: «Как у наших у ворот развесёлый хоровод…» — ничего. Горло деревянное стало.
— Деревянное? — переспросил Добрыня, хмурясь. — Как и струны?
Алёша кивнул. И это кивок получился каким-то невесёлым, без привычного молодецкого задору.
Князь Владимир встал с трона и прошёлся по палате. Половицы не скрипели — они как будто боялись издать звук. Даже мыши в подполе притихли. А мыши, как известно, молчат только перед самым страшным.
— Это неспроста, — сказал князь. — Я вчера ужинал — и ещё всё было нормально. Гусли Садко играли до полуночи. А сегодня — пустота. Я позвал глашатая, велел прочитать указ о снижении податей для кузнецов. Глашатай выходит на крыльцо, открывает рот — и ничего. Стоит, как рыба на песке. Народ на площади тоже молчит. Стоят и смотрят друг на друга. Дети не плачут — и это самое страшное. Когда дети не плачут, значит, беда пришла по-настоящему.
В этот момент дверь трапезной с треском распахнулась — впрочем, треска почти не было, только лёгкое дуновение. Вбежал гонец, молодой парень в синей рубахе. Он размахивал руками и беззвучно открывал рот. По губам можно было прочитать: «Беда! Беда! Княже, там это!..»
— Что «это»? — рявкнул Илья, привычным жестом хватаясь за меч. — Говори толком!
Гонец схватил со стола кувшин с квасом, вылил остатки на пол и мокрым пальцем начал выводить буквы на дубовой столешнице.
«На околице чудо-юдо. С виду мужик в чёрном балахоне, но весь прозрачный. Идёт медленно, а за ним — тишина стеной. Птицы с неба валятся мёртвыми. Колокол на часовне раскололся, как только он приблизился».
Богатыри переглянулись.
— Прозрачный мужик? — Добрыня прищурился. — Не иначе колдовство. Я читал в древних свитках про Молчанов — слуг Великой Тишины. Они приходят, когда кто-то решает, что звуки — это лишний шум, и мир надо сделать чистым и безмолвным.
— И что делать с этим Молчаном? — спросил Илья. — Булавой его по прозрачной голове?
— Булава пройдёт сквозь, — сказал Добрыня. — Тут другое нужно. Звук. Голос. Песня.
Все посмотрели на Алёшу. Тот только беспомощно развёл руками и прошептал:
— Голоса нет. Песни нет. Даже кашлянуть не могу нормально.
Тогда в разговор вмешался конь Юлий. До этого он стоял в углу, привязанный к кольцу в стене (потому что конь, как известно, должен быть при деле, а не шататься по княжеским покоям). Юлий повернул свою умную лошадиную голову и… заржал.
Но и ржание вышло странным — беззвучным. Открытая пасть, трясущиеся губы — а звука нет. Юлий испуганно захлопнул рот и уставился на богатырей глазами, полными ужаса.
— Конь тоже потерял голос, — констатировал Илья. — Все потеряли. Весь Киев. Может, и вся Русь.
— А вот и нет, — раздалось вдруг с порога.
Все обернулись. В дверях стояла маленькая девочка лет пяти, в заплатанном сарафане, с грязными коленками и огромными серыми глазами. Она держала в руках… берестяную погремушку, набитую горохом. И погремушка громко, звонко, на всю палату шуршала-гремела.
Девочка потрясла ею ещё раз.
— Гремит, — сказала она обычным детским голосом. — А мама моя не может крикнуть, чтобы я домой шла. Дяденьки богатыри, а почему вы такие грустные? Вы бы хоть икнули, что ли.
Илья, Добрыня и Алёша переглянулись. Вот тебе и тишина — а детская погремушка работает. И ребёнок говорит.
— Как тебя зовут? — спросил Алёша своим шёпотом.
— Матрёша. А что вы шепчете? Не бойтесь, здесь никого чужого нет, кроме князя.
Князь Владимир поперхнулся воздухом, но промолчал — голоса всё равно не было.
— Матрёша, — сказал Добрыня, наклоняясь к девочке, — а где ты взяла эту погремушку?
— Дедушка сделал. Он столяр. Он сказал: «Внученька, эта погремушка заговорённая. Если случится тишина — греми ею, не бойся». Вот я и гремлю. А чего бояться-то? Гремит же.
И тут Алёшу осенило. Он вскочил с лавки, схватил Матрёшу за руку (осторожно, по-доброму) и вытащил на середину палаты.
— Смотрите! — прошептал он так громко, как мог. — Детские игрушки работают! Смех детский тоже, наверное. А что если… если проклятие не на всех звуках, а только на музыкальных и на взрослых голосах? Младенцы-то плачут? — спросил он у гонца.
Гонец задумался и отрицательно покачал головой. Потом подумал и кивнул — мол, те, кто помладше, плачут, но тихо, как котята. А старше двух лет — молчат.
— Всё ясно, — сказал Илья. — Дети до двух лет ещё не умеют петь и не играют на инструментах. А как начинают баюкать песни — так сразу немеют. Колдун ударил по тому, что связывает человека с музыкой. И чем ты музыкальнее — тем сильнее немеешь. Алёша, ты у нас самый певучий — вот у тебя голос и пропал почти совсем. Я, например, не очень пою — у меня только половина голоса осталась.
Алёша обиженно надул губы, но спорить не стал.
— Значит, — сказал князь, наконец обретя способность говорить шёпотом (видимо, его княжеская безголосость была не такой глубокой), — нужно идти туда, откуда пришёл этот прозрачный Молчан, и разбираться с главным колдуном.
— И как мы его победим, если нет ни музыки, ни громких криков? — спросил Добрыня.
— Не знаю, — честно признался князь. — Но вы — богатыри. Придумаете. А я пока буду указы шёпотом издавать. Очень торжественно, кстати, получается.
Илья вздохнул, надел шлем и подошёл к окну. За окном простирался Киев — серый, молчаливый, с людьми, которые переговаривались жестами. Над городом висело низкое, словно придавленное небо. И где-то за этим небом, в стороне дремучих лесов, ждало их Царство Безмолвия.
— Собирайтесь, братцы, — сказал Илья. — Путь предстоит долгий и тихий. А тишина, как известно, враг богатыря. Потому что в тишине слышно, как собственные мысли шевелятся. А у меня, например, мысли шевелятся медленно — как черепахи в киселе. Так что лучше б они молчали.
Глава 2. Конь Юлий становится философом
Выехали они под вечер, когда тени стали длинными и похожими на немых стражей. Дорога на север, в сторону Чудских болот, где по слухам жил тот самый колдун — Молчан Старший, или, как его называли в старых летописях, «Безгласный Властелин».
Трое богатырей сидели на конях, и даже топот копыт казался приглушённым, будто копыта были обмотаны ватой. Кони — Юлий, Бурушка и ещё один молодой жеребец по имени Шелест — шли неохотно, часто останавливались и поводили ушами, словно прислушивались к чему-то, чего не слышали больше.
Особенно выделялся Юлий. Он всё время пытался что-то сказать, открывал рот, но издавал лишь беззвучное чавканье. Это его ужасно расстраивало. Будучи конём говорящим и философски настроенным, он привык, что его слово — последнее в любом споре. Теперь же его слово превратилось в немую пантомиму.
— Юлий, перестань, — прошептал Алёша, ехавший на нём. — Твои беззвучные умные речи меня пугают. Лучше бы ты молчал по-настоящему, как обычный конь.
Юлий обиженно фыркнул — фырканье получилось почти нормальным, потому что носом колдовать было сложнее. И наклонил голову, чтобы пожевать траву на обочине. Но даже трава не хрустела. Жевание происходило в полнейшем вакууме.
— Слушайте, — сказал Илья, осаживая Бурушку. — Мы едем уже два часа, а я ни разу не слышал, как комар пролетел. Это неестественно. Обычно в это время года комары такие, что можно коня украсть и не заметить.
— А я боюсь, — прошептал Добрыня. — Не за себя. За князя. Он сейчас шёпотом указы издаёт. Никакого уважения к власти.
— Князь — ладно, — махнул рукой Илья. — Ты скажи, как мы колдуна победим? Булавой его не возьмёшь, стрелой не прошибёшь. Нам бы найти слабое место. Добрыня, ты в книжках читал. Что там про Молчанов?
Добрыня задумался. Из-за пазухи он достал маленький пергаментный свиток — выдержку из «Сказания о шумах и звуках», которую ему когда-то подарил византийский книжник.
— Вот, — сказал он, разворачивая свиток. — Здесь написано: «Молчаны суть слуги Великого Безмолвия. Они питаются отсутствием звука. Чем тише вокруг, тем они сильнее. Уничтожить их можно только одним — громким, радостным, живым шумом. Но шум этот должен исходить не от инструментов — ибо инструменты они убивают мгновенно, — а от живого существа, которое само есть музыка».
— От живого? — переспросил Алёша. — То есть если я сейчас закричу во всю глотку… А, у меня же голоса нет.
— Не крик, — поправил Добрыня. — Смех. Песня. Плач от радости. Звук, в котором есть душа. Инструменты — это мёртвая материя, струны и дерево. Колдун их легко заколдовал. А живого человека — сложнее. Он не может полностью забрать голос, только приглушить.
— Значит, если мы очень сильно захотим и очень громко засмеёмся — то всё прорвёт? — спросил Илья.
— Теоретически. Но колдун, скорее всего, будет создавать вокруг такое поле тишины, что любое намерение смеяться превратится в зевоту.
В этот момент Юлий, который давно хотел вставить свои пять копыт, наконец изловчился и… запел. То есть он попытался петь — беззвучно, одними губами. Получилось страшно: лошадиная морда вытянулась, глаза закатились, и если бы кто-то увидел это со стороны, то решил бы, что коня душат призраки.
— Юлий! Прекрати! — замахал руками Алёша. — Ты пугаешь лес! Даже волки разбежались — слышишь, как тихо стало?
А ведь правда: ни птиц, ни зверей, ни ветра. Только их собственное дыхание — и то бесшумное. Богатыри остановились на опушке леса. Деревья стояли совершенно неподвижно, листья не шевелились, хотя над верхушками явно дул ветер — его можно было ощутить лицом, но не ушами.
— Похоже, мы приближаемся к очагу проклятия, — сказал Добрыня, указывая на странный туман, клубившийся впереди. Туман был не белым и не серым, а… прозрачным? Нет, он был невидимым, но мешал дышать. Воздух становился плотным, как кисель.
— Я чувствую, — прошептал Илья. — Это оно. Место, где звуки умирают раньше, чем родятся.
Они въехали в туман. Сразу стало тяжело — не телом, а душой. Каждый из богатырей почувствовал, будто его внутренний голос зашили в мешок и бросили в колодец. Мысли стали вязкими, медленными.
Алёша схватился за горло — ему показалось, что на шее затягивается удавка из паутины. Илья же наоборот расправил плечи, будто пытался сопротивляться тишине физически. Добрыня вынул меч — но меч не издал ни лязга, ни свиста.
— Надо искать колдуна, — с трудом выговорил Илья. — Он где-то здесь, в центре этой ватной пустоты.
И тут они увидели его.
Прямо посреди поляны, на пне, сидел странный старик. Одет он был в длинный плащ из чёрного бархата, расшитый серебряными нитями — но нити не блестели, а тускнели на глазах. Лицо старика было бледным, как пергамент, и совершенно неподвижным. Глаза — белые, без зрачков. А вокруг него, на траве, лежали… гусли, балалайки, рожки, свистульки. Все они были превращены в бесформенные обрубки дерева.
— Пришли, — раздался голос в голове каждого из богатырей. Голос был не слышен ушами, а возникал прямо внутри, холодный и скользкий, как лягушка. — Я ждал вас. Самых звонких на Руси. Сами явились — не надо вас искать.
— Ты кто такой? — спросил Илья, шевеля губами. Внутренний голос подсказал, что Молчан его слышит.
— Я — хранитель покоя, — ответил старик, не открывая рта. — Меня зовут Молчан. Устал я от вашего шума. От скрипа телег, от криков младенцев, от песен пьяных купцов, от стука топоров. Мир должен быть тихим. Мир должен быть мёртвым. Потому что в тишине — порядок, а в шуме — хаос.
— А в тишине, — вдруг подал голос (внутренний) Алёша, — ещё и скука смертная. Ты, дед, видно, никогда не слышал, как соловей поёт или как дети в ладоши хлопают. Порядок у него… Могильный порядок.
Молчан повернул белые глаза к Алёше. И тот почувствовал, как его внутренний голос начал затухать, превращаясь в слабый писк.
— Ты самый шумный, — сказал колдун. — Поэтому я забрал твой голос первым. Остальные потеряют его постепенно. А потом я расширю свою Тишину на весь мир. И наступит вечное блаженство — без звуков, без боли, без радости.
— Без радости — это не блаженство, — возразил Добрыня. — Без радости — это смерть. Ты, дед, сам-то живёшь? Или уже призрак?
Молчан усмехнулся — беззвучно, одними морщинами.
— Я живу. В тишине. Я слышу, как растут корни деревьев. Как трескаются камни от времени. Как переливается кровь в жилах. Вам этого не дано. Вы — игрушки, погремушки. Без шума вы никто.
— А вот и нет! — вдруг громко — насколько это было возможно — сказал Алёша. Он вскочил с коня и подошёл вплотную к Молчану. — Ты думаешь, если убрать звуки, то исчезнет всё? А смех? А радость? А любовь, которая иногда громче любого колокола?
— Смех — это тоже звук, — холодно ответил Молчан. — Я его уберу.
И он щёлкнул пальцами. Алёша схватился за горло — его остатки голоса исчезли полностью. Он открывал рот, как рыба, и не мог выдавить ни шепота.
— Алёша! — крикнул Илья — и сам удивился, как тихо получилось. — Добрыня, бери справа, я слева. Мечами!
Богатыри бросились на Молчана. Мечи прошли сквозь его прозрачное тело, как сквозь дым. Колдун даже не пошевелился.
— Бесполезно, — произнёс он внутри их голов. — Вы не можете победить тишину силой. Только… другой силой. Но какая у вас сила, если вы сами едва дышите?
И тут случилось неожиданное.
Глава 3. Погремушка и девочка
Из-за деревьев вышла Матрёша.
Та самая девочка с погремушкой. Как она очутилась здесь — никто не понял. Может, привязалась к богатырям тайком, спрятавшись в обозе, а может, сама дорогу нашла через сказочный лес. Но она стояла на краю поляны, трясла своей берестяной погремушкой и звонко, во весь голос, кричала:
— А ну отстань от дяденек! Ты чего их мучаешь, прозрачный дед? Иди отсюда, пока я бабушке не пожаловалась!
Погремушка гремела — громко, заливисто, на всю поляну. И этот звук был живой, настоящий, не инструментальный (погремушка — это не инструмент, а игрушка). Горох внутри бересты стучал, как сотня маленьких молоточков.
Молчан поморщился. Впервые его белое лицо исказила гримаса боли.
— Уберите… эту… трещотку, — прошипел он мысленно. — Она мне мешает.
— Мешает? — переспросил Илья, обретая способность говорить чуть громче. — А ну-ка, Матрёша, греми сильнее!
Девочка принялась трясти погремушку с удвоенной силой. Горох стучал, береста шуршала, и каждый звук, казалось, разъедал прозрачную плоть колдуна, как кислота — металл.
— Добрыня! — крикнул Илья. — Я понял! Ему вредят не музыкальные инструменты, а простые детские штуки — те, что сделаны не для красоты, а для радости! Погремушки, трещётки, свистульки из веток! У кого что есть?
Добрыня порылся в сумке и извлёк… деревянную ложку. Обычную ложку, которой ел кашу. Он стукнул ею о собственный шлем. Ложка издала звонкий «дзынь».
— Хорошо! — обрадовался Илья. — Алёша, у тебя есть что-нибудь?
Алёша молча развязал пояс и достал маленькую глиняную уточку-свистульку. Он купил её на базаре для племянника, но так и не отдал. Свистулька была не заколдована, потому что не считалась «настоящим музыкальным инструментом» — так, детская забава. Алёша поднёс её к губам и дунул.
Свистулька засвистела! Тоненько, пронзительно, даже весело. А главное — у Алёши следом прорезался голос. Сначала хриплый, потом всё чище.
— Ой, — сказал Алёша обычным голосом. — Ой, я говорю! Слышите? Я говорю! Дед, а ну получай!
Он засвистел в свистульку, закричал, затопал ногами. Матрёша гремела погремушкой, Добрыня бил ложкой по шлему, а Илья вдруг начал… хохотать. Громко, раскатисто, от души. Он хохотал над собственной глупостью — надо же было, богатыри, а победить колдуна помогает пятилетняя девчонка с берестяной игрушкой!
Хохот Ильи был таким мощным, что дрожали листья на деревьях. И — о чудо! — листья зашелестели. Птицы, испуганно взлетев с веток, зачирикали. Где-то далеко залаяла собака.
Молчан закричал. Впервые за всё время он издал настоящий звук — высокий, противный визг, как у комара, застрявшего в банке. Его прозрачное тело начало распадаться на куски, словно туман на солнце.
— Нет! — завыл он. — Вы не имеете права! Тишина — это порядок! Порядок!
— А радость — это жизнь! — крикнул Алёша, дуя в свистульку. — И ты, дед, против жизни не попрёшь!
Молчан рассыпался на миллион крошечных бесшумных искорок — и те улетели в небо, растворяясь в облаках. А вместе с ними исчезла и давящая тишина.
Мир взорвался звуками.
Запели птицы. Зашелестел ветер в листве. Где-то вдалеке заржал конь, замычала корова, закричал петух. И — главное — заговорили люди. Голоса вернулись сначала шёпотом, потом нормально, потом кто-то даже запел частушку (не очень складную, но душевную).
Илья Муромец подхватил Матрёшу на руки и посадил к себе на седло.
— Ну, Матрёша, — сказал он, улыбаясь в усы, — ты сегодня главная богатырка. Как бы мы без тебя?
— А я знала, — гордо ответила девочка, пряча погремушку за спину. — Мне дедушка говорил: «Самая громкая сила — это когда маленький человек шумит ради большого счастья». Я не совсем поняла, но погреметь решила.
Алёша подошёл к пню, на котором сидел Молчан. На пне осталась только чёрная тряпица — плащ колдуна. Алёша поднял её, хотел разорвать, но плащ оказался обычной тканью, без всякой магии.
— Эх, — сказал Алёша. — А жалко, что мы его не поймали. Он ведь, наверное, не умер — рассыпался, но может собраться.
— Не соберётся, — уверенно сказал Добрыня. — Потому что мы теперь знаем его слабость. Громкий детский смех, весёлый шум, стук ложек, свист игрушек — это всё не магия, а жизнь. А тишина — она как болезнь. Она приходит, когда мы перестаём радоваться. Но стоит засмеяться — и она уходит.
— Вот именно, — подытожил Илья. — Так что давайте, братцы, доедем до Киева, напечём блинов, созовём всех детей с погремушками и устроим такой шум, что никакой Молчан больше не сунется.
Эпилог. Как в Киеве снова запели
Через три дня богатыри вернулись в стольный град. Их встречала толпа — шумная, галдящая, радостная. Князь Владимир, обретший голос, уже успел издать указ о «Всенародном дне трещотки», в который каждый житель должен был издавать как можно больше радостных звуков.
Алёша Попович, полностью оправившийся, сидел на коне Юлии и пел — во весь голос, старые былины и новые прибаутки. Юлий, в свою очередь, наконец-то мог высказать всё, что думает о колдунах, погремушках и девочке Матрёше. Конь говорил без умолку три часа подряд, и все жалели, что не могут его заткнуть — но хотя бы теперь это было добровольное желание, а не проклятие.
В центре площади Илья Муромец водрузил на шест берестяную погремушку — как символ победы шума над тишиной. Матрёша стояла рядом, гордая и важная, и угощала всех леденцами, которые испекла её бабушка.
— А знаете, — сказал Добрыня, глядя на закатное солнце, — ведь правду говорят: тишина хороша, когда она по желанию. Когда можно помолчать, а можно и закричать. А вынужденная тишина — это не покой, а тюрьма.
— Точно, — кивнул Алёша. — Вот я сейчас, например, могу молчать, если захочу. Но не хочу. Ля-ля-ля! Тили-тили-тесто!..
— Алёша, умоляю, — простонал Илья. — Мы тишину победили, но твоё пение — это испытание пострашнее.
Все засмеялись. И смех этот звенел над Киевом, разгоняя последние клочья колдовского тумана. И не было на Руси силы, способной этот смех заткнуть.
Конец.
