Кансон, наши дни. За два дня до полнолуния.
В участке пахло перегоревшим кофе и отчаянием. На доске для улик вместо привычных фотографий с камер видеонаблюдения — пустота. Только вырезки из газет за сотню лет и набросок пугала, сделанный углем чьей-то дрожащей рукой.
— Ты серьезно? — Си-ён, прокурор особого отдела, стояла у входа, скрестив руки на груди. Её голос резал тишину как скальпель. — Я думала, полиция Кансона ловит людей, а не охотится на бабушек с базара.
Кан Тхэ-джу не обернулся. Он смотрел на пожелтевший лист. Дневник шерифа Пак Ён Сама, 1923 год. Почерк каллиграфический, почти безумный в своей аккуратности:
«Четырнадцатая. Ким Сун-джа. Нашли в рисовом поле через три дня после новолуния. Глаз нет. Внутри — солома. Старосты говорят, что Пугало насытилось. Но я знаю: оно выбирает новую жертву на следующее полнолуние. Если не дать ему замену — заберет самую красивую девушку в округе».
— Сядь, — коротко бросил Тхэ-джу.
— Не указывай мне.
— Сядь, Си-ён. И посмотри на это.
Она нехотя подошла. Смерила взглядом доску, потом его — осунувшегося, с красными глазами, но жесткого, как проволока.
— Третья жертва за месяц, — сказал он. — Ли Хе-вон, 24 года, студентка. Заблудилась на поле в восьми вечера. Смерть — остановка сердца по документам. Но я видел её лицо, Си-ён. У неё в лёгких была земля, а веки изнутри — в мелких соломенных царапинах. Она смотрела на что-то, пока умирала.
Прокурор на мгновение отвела взгляд. Потом взяла со стола распечатку показаний. Выжившая. Одна на десять лет.
«…Я бежала. Но оно не двигалось. Просто стояло в поле, руки — в стороны. И пахло — как прошлогодний урожай, когда гниёт. А в глазах — ничего. Тьма, которая… дышит».
— Бред, — тихо сказала Си-ён. Но пальцы её побелели на бумаге.
— Тогда почему в 1923, 1971, 1999 и сейчас одинаковые описания? — Тхэ-джу повернулся к ней. — Почему убийца, которого нет на камерах, оставляет следы босых ног, что обрываются посреди поля? Почему патологоанатом говорит: «Это похоже на то, как если бы жертва сама легла в землю и позволила корням врасти в себя»?
В комнате повисла тишина. Где-то за окном ухал филин.
Ночь полнолуния.
Они были на границе рисовых полей — там, где нашли последнюю. Тхэ-джу держал фонарь, Си-ён — служебный пистолет. Луна висела низкая, желтая, как больной глаз.
— Зачем мы здесь? — прошептала она, впервые за долгое время чувствуя себя не прокурором, а девушкой в слишком тонкой куртке на ветру.
— Потому что в дневнике шерифа написано: «Если девушка предложит себя как замену — старая жертва вернётся домой. Но она уже не будет человеком».
Си-ён резко остановилась.
— Ты привел меня сюда, чтобы… Тхэ-джу, это безумие.
— Я привел тебя, потому что ты похожа на неё. — Он кивнул на фотографию в кармане. Ли Хе-вон. Те же скулы, тот же разрез глаз. — Пугало не выбирает случайно. Ему нужны те, кто «созвучен полю». Кто потерял веру в людей.
Она хотела ответить, но ветер переменился.
Запах.
Гнилая солома. Влажная земля. И что-то сладкое, как переспелые фрукты.
В пятидесяти метрах от них, посреди пустого поля, стояла фигура. Пугало. Но не то, что ставят фермеры. Оно было выше человеческого роста. Мешковина — не просто ткань, а лицо, которое шевелилось, пытаясь принять черты. Руки — жерди, но с длинными узловатыми пальцами. А глаза… пустые дыры, в которых не было дна.
— Бежим, — выдохнула Си-ён.
— Нельзя. — Тхэ-джу схватил её за руку. — Если побежишь — оно пойдет за тобой. Ритуал шерифа: нужно стоять и смотреть. Не отводить взгляд.
— Какой, к чёрту, ритуал?!!
— Си-ён. — Он повернул её лицом к себе. — Я не знаю, есть ли Бог. Но я знаю, что эта штука — есть. И она забирает не просто тела. Она забирает душу. А потом ставит на поле вместо себя.
Позади них пугало сделало шаг. Беззвучно. Но земля под ногами дрогнула.
— Предложи ему замену, — прошептал Тхэ-джу. — Себя. Скажи: «Я остаюсь, но ты не тронешь никого из живых».
— Ты с ума сошёл!
— Нет. Я прочитал все записи. Если жертва приносит себя добровольно — Пугало принимает договор. И засыпает до следующего кризиса. А сама жертва… просто исчезает.
В воздухе стало холодно. Настолько, что пар изо рта застывал ледяной крошкой. Фигура приближалась.
Си-ён смотрела то на Тхэ-джу, то на тварь, которая уже протягивала к ней мешковатую руку.
— Почему я? — едва слышно спросила она.
— Потому что ты первая усомнилась в законах людей, — ответил он. — А оно питается сомнением.
Она закрыла глаза.
И сделала шаг вперёд.
— Я остаюсь, — сказала Си-ён в темноту. Голос не дрожал. — Но ты не тронешь больше никого из Кансона. Это моя цена.
Тишина.
Потом — треск. Словно ломаются сухие ветки. И запах исчез.
Тхэ-джу открыл глаза. Поле было пусто. Ни пугала, ни Си-ён.
Только на том месте, где она стояла, лежала соломенная кукла, перевязанная красной нитью.
Он поднял её. Медленно. Руки не слушались.
— Си-ён…
Ответа не было.
Луна зашла за облака.
А на краю поля, в километре от дороги, старый фермер Ким закурил и выключил свет на веранде. В зеркале заднего вида его грузовика мелькнула женская фигура в белом.
С длинными узловатыми пальцами.
У неё было лицо Си-ён. Но в глазах — пустота, которая дышит.
В следующее полнолуние Кан Тхэ-джу уволился из полиции. Он больше не ищет маньяков. Он ищет способ вернуть душу, которую сам отдал полю.
Но когда он засыпает — ему снится солома, запах гнилого урожая и её голос:
«Ты обещал. Ты останешься со мной навсегда»
Конец.
