Дом стоял на отшибе, заросший диким виноградом и мхом, который свисал с карнизов, как борода покойника. Когда-то это была ферма — может быть, ещё до войны, — но теперь от неё остался лишь покосившийся остов, вросший в землю так глубоко, что казалось, будто сам лес пытается поглотить его обратно. Дорожка, ведущая к дому, заросла сорняком и молодыми деревцами, которые никто не вырубал много лет. Внутри пахло гнилью, плесенью и тем особым сладковатым запахом, который бывает только в домах, где гниёт не дерево, а что-то другое. Эррол Чилдресс сидел в старом кресле с продавленной обивкой и смотрел, как утренний свет пробивается сквозь грязные стёкла, рисуя на полу узоры, похожие на паутину. Он только что проснулся, но уже чувствовал, как внутри него шевелятся голоса — знакомые, родные, те, что всегда были с ним.
В соседней комнате, на матрасе, брошенном прямо на пол, лежала женщина. Её звали Бетти, и она была его сводной сестрой, хотя он редко называл её так. Она была слабоумна с детства — упала с лестницы, когда ей было три года, — и с тех пор её разум остался на уровне пятилетнего ребёнка. Она почти не говорила, только мычала и иногда пела обрывки старых песен, которые слышала по радио. Эррол заботился о ней так, как умел: кормил, мыл, иногда бил, когда она делала что-то не так. И спал с ней. Это началось давно, когда они ещё были подростками, и он никогда не считал это неправильным. Она была его. Так же, как и этот дом, и лес вокруг, и голоса. Всё это принадлежало ему, потому что он был наследником. Наследником Короля.
Он встал, потянулся и подошёл к зеркалу, висевшему на стене без рамы. Из стекла на него смотрело лицо, изуродованное шрамами — старыми, побелевшими от времени, но всё ещё отчётливыми. Шрамы покрывали нижнюю челюсть, щёки и часть лба, и когда Эррол улыбался, они двигались, как живые. Он провёл пальцами по рубцам и усмехнулся. Отец говорил ему, что это отметины Бога, но Эррол знал правду. Это были отметины Короля, нанесённые ещё в детстве, когда он прошёл первый ритуал. Тогда было больно, но боль прошла, а знаки остались. И теперь он был отмечен. Избран.
Он оделся в рабочий комбинезон, взял ведро с краской и кисти, погрузил всё в старый пикап и поехал в город. Всю дорогу он разговаривал сам с собой — разными голосами, с разными акцентами. Один голос был глубоким, южным, с растяжкой, как у покойного деда. Другой — резким, лающим, как у школьного учителя, который когда-то бил его линейкой по пальцам. Третий — тихим, вкрадчивым, почти женским. Они спорили, соглашались, обсуждали планы на день. Эррол не считал это странным. Он вообще не понимал, что такое «странно». Мир был таким, каким он его видел, и голоса были такой же частью мира, как болота, как кипарисы, как жёлтое небо, которое иногда появлялось в его снах.
Школа, которую он красил, стояла на окраине Кроули. Это было старое здание из красного кирпича, построенное ещё в пятидесятых. Сейчас, в разгар лета, занятий не было, но на лужайке перед школой всё равно играли дети — местные мальчишки и девчонки, которым было всё равно, где гонять мяч. Эррол красил оконные рамы и наблюдал за ними. Он смотрел, как они бегают, смеются, падают в траву, и его лицо расплывалось в улыбке. Он не думал о них плохо — во всяком случае, ему так казалось. Он просто смотрел. И запоминал. Длинные волосы одной девочки, похожие на золотой шёлк. Худые ноги мальчика, который всё время спотыкался. Смех, похожий на звон колокольчика. Всё это он сохранял в памяти, как коллекционер сохраняет редкие монеты. Король любит красоту, думал он. Король ценит чистоту.
В перерыве он сел в тени дерева и достал пакет с обедом. К нему подбежала маленькая девочка — лет семи, с косичками и грязными коленками. Она спросила, что он делает. Эррол ответил, что красит школу, чтобы она была красивой. Девочка кивнула и убежала обратно к друзьям. Эррол проводил её взглядом, и в его голове зазвучал новый голос — нежный, почти любящий. «Она прекрасна, — шептал голос. — Она будет готова через несколько лет. Король подождёт».
В это время в участке детективы Раст Коул и Марти Харт допрашивали Стива Джерейси. Шериф сидел на металлическом стуле, прикованный наручниками к столу, и его лицо блестело от пота. Прошло уже три часа с тех пор, как они схватили его, и он всё ещё надеялся, что это какая-то ошибка, что его отпустят, что всё обойдётся. Но когда Коул вставил кассету в старый видеомагнитофон и нажал кнопку воспроизведения, Джерейси понял, что надежды больше нет.
На экране, в зернистом чёрно-белом изображении, появилась поляна. Спирали, вырезанные на стволах деревьев. Алтарь из грубого камня. И женщина — молодая, с длинными волосами, в белом платье. Она стояла на коленях, и её руки были связаны за спиной. Человек в жёлтом плаще, с лицом, скрытым под маской из оленьей шкуры, читал заклинания на древнем языке. Потом он взял корону — ту самую, из рогов, — и возложил ей на голову. Она не кричала. Она улыбалась.
— Это Мари Фонтено, — сказал Коул, ставя запись на паузу. — Исчезла в 1990 году. Дело закрыто по приказу тогдашнего шерифа Теда Чилдресса. Ты знал об этом, Стив. Ты знал и молчал.
Джерейси всхлипнул. Он пытался отрицать, но слова застревали в горле. Тогда заговорил Марти — тихо, почти по-отечески:
— Стив, мы не хотим тебя сажать. Мы хотим знать, кто за этим стоит сейчас. Кто продолжает ритуалы. Кто убил тех девочек.
И Джерейси сломался. Он рассказал всё, что знал. О том, как Тед Чилдресс, старый шериф, лично приказал ему закрыть дело. О том, что Чилдрессы — целый клан, живущий на отшибе, связанный кровными узами с Таттлами. О том, что у них есть свои обряды, своя вера, свой Король. Но кто именно сейчас возглавляет культ, он не знал. Он был слишком низко в иерархии.
После допроса Марти и Коул сидели в кабинете и перебирали бумаги. Они снова упёрлись в стену. У них были имена, даты, связи, но не было главного — адреса. Дома, где прячется убийца. И тогда Марти вдруг хлопнул себя по лбу.
— Постой, — сказал он, роясь в старых отчётах. — Ты помнишь ту девочку, которую мы нашли в трейлере Леду? Она говорила о «зеленоухом макаронном монстре». Мы тогда решили, что это детские фантазии.
— Ну да, — кивнул Коул. — Она была в шоке, несла всякое.
— А что, если уши были зелёными не потому, что он монстр, а потому, что он был в краске? Зелёной краске. Какой красят дома?
Коул посмотрел на него долгим взглядом, и в его глазах зажёгся тот самый огонёк, который Марти не видел много лет. Они бросились к телефону, стали обзванивать строительные фирмы. Через два часа они нашли то, что искали. Небольшая компания под названием «Чилдресс и сын», занимавшаяся покраской и ремонтом. Владелец — Уильям Чилдресс. Адрес был в глухом районе, у самого болота. И в списке сотрудников значился некий Эррол Чилдресс.
— Чилдресс и сын, — прошептал Марти. — Вот оно.
Когда они подъехали к дому Уильяма Чилдресса, солнце уже клонилось к закату, и длинные тени от кипарисов ложились на дорогу. Дом был большим, но запущенным: крыша провалилась в одном месте, краска на стенах облупилась, а во дворе валялся старый хлам — ржавые бочки, сломанная мебель, остов пикапа без колёс. Коул вышел из машины, огляделся, и его лицо, обычно бесстрастное, стало жёстким.
— Это оно, — сказал он. — Здесь.
Марти не спросил, откуда он знает. Он просто проверил пистолет, и они двинулись к дому. Внутри было темно и тихо, но на кухне горел свет, и там, за столом, сидел старый Уильям Чилдресс — дряхлый, с мутными глазами, но всё ещё живой. Он поднял голову и, увидев полицейские жетоны, не удивился.
— Вы за Эрролом? — спросил он, и в его голосе не было страха. — Он ушёл. Через заднюю дверь. Вы его не поймаете.
Коул бросился к выходу. Он увидел, как сквозь заросли мелькнула фигура — высокая, в рабочем комбинезоне. Эррол бежал к болоту, и Коул побежал за ним. Они неслись сквозь камыши, перепрыгивали через коряги, продирались сквозь колючий кустарник. Эррол знал эти места как свои пять пальцев, но Коул был быстрее. Он настиг его у каменных развалин — древних, поросших мхом, похожих на остатки какой-то циклопической постройки. Каркоза. То самое место, которое Коул искал всю жизнь.
Внутри развалин было темно, но повсюду — на стенах, на полу, на обломках колонн — горели свечи. Тысячи свечей, расставленных в виде спиралей и звёзд. В их мерцающем свете Коул увидел алтарь, тот самый, с видеозаписи. И за алтарём — проход. Чёрный, бездонный, ведущий в никуда.
И тут его накрыло. Галлюцинации, которые мучили его годами, вспыхнули с новой силой. Он видел жёлтое небо. Видел чёрные башни, уходящие в бесконечность. Видел фигуру на троне — огромную, тёмную, с короной из звёзд. Король смотрел на него, и в этом взгляде была вся бесконечность, вся пустота, вся тьма.
В этот момент Эррол ударил его ножом. Лезвие вошло в живот, и боль была такой острой, что Коул рухнул на колени. Эррол засмеялся — лающим, безумным смехом, — и занёс нож для второго удара. Но тут в развалины ворвался Марти. Он бежал, задыхаясь, и кричал что-то, чего Коул уже не мог разобрать. Эррол, не оборачиваясь, метнул топор, который держал на алтаре. Топор ударил Марти в грудь, и тот упал, как подкошенный. Но этого мгновения хватило. Коул, превозмогая боль, выхватил пистолет, прижал ствол к виску Эррола и нажал на спуск. Грохот прокатился по залу, и тело Эррола грузно осело на пол.
— Марти, — прохрипел Коул, пытаясь подползти. — Марти!
Но ответа не было. Свечи догорали, и тьма сгущалась вокруг.
Папания и Гилбо прибыли с подкреплением через полчаса. Они нашли Коула лежащим без сознания в луже крови — своей и чужой. Марти был ещё жив, но дышал едва-едва. Его срочно эвакуировали вертолётом, и врачи потом говорили, что он выжил чудом. Топор пробил грудную клетку, но не задел сердце — миллиметр в сторону, и всё было бы кончено. Коул потерял много крови, но его рана оказалась менее опасной. Обоих поместили в одну палату, и они лежали там, под капельницами, пока их тела медленно восстанавливались.
Через три недели Марти уже мог сидеть, а Коул — ходить, хотя и с трудом. Их выписывали в один день. Марти, всё ещё бледный и исхудавший, выкатил Коула на кресле-каталке на парковку перед госпиталем. Был вечер, и небо над Луизианой было ясным, усыпанным звёздами — редкая удача для этих мест. Они остановились у края тротуара, и Марти закурил.
— Знаешь, — сказал он, глядя в небо, — я вот смотрю на всё это и думаю. Звёзды эти, галактики… Если подумать, у тьмы гораздо большая территория.
Коул, сидевший в кресле-каталке с одеялом на коленях, поднял голову. Его лицо было бледным, но в глазах светился странный покой.
— Когда я был в коме, — начал он тихо, — я чувствовал их. Мою дочь. Моего отца. Они были рядом. Я не могу объяснить, но это было реальнее, чем всё, что я видел в жизни. Я хотел остаться с ними. Хотел уйти. Но что-то держало меня. Что-то говорило: ещё не время.
— И что теперь? — спросил Марти. — Ты всё ещё хочешь к ним?
— Когда-нибудь, — ответил Коул. — Но не сейчас. Пока я здесь, я буду делать то, что должен. И ещё я понял кое-что. Всю жизнь я верил, что мир — это тьма. Что люди — скоты, которые уничтожают друг друга. Что нет ни смысла, ни надежды. Но там, в коме, я увидел свет. Тонкий, слабый, но настоящий. И я понял, что ошибался. Однажды была лишь тьма. Но теперь… — он обвёл глазами звёздное небо, — спроси меня — я скажу, что свет побеждает.
Марти долго молчал, переваривая его слова. Потом бросил окурок на асфальт и растоптал его каблуком.
— Знаешь, Коул, ты самый странный человек из всех, кого я встречал. Но, чёрт возьми, я рад, что мы это сделали.
— Мы ещё не закончили, — сказал Коул, и уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. — Культ всё ещё там. Мы убили одного, но их много. Однако теперь у нас есть нити. И у нас есть правда.
— Думаешь, правда что-то изменит? — с сомнением спросил Марти.
— Не знаю. Но это всё, что у нас есть.
Марти кивнул. Он взялся за ручки каталки и покатил Коула к машине. Позади оставался госпиталь, впереди — дорога, а над ними, в бездонной вышине, сияли звёзды. Маленькие точки света, разбросанные по чёрному небу. Их было не так много, но они были. И, может быть, этого достаточно.
