Я видел его однажды, когда лежал в коме после перестрелки в порту, и с тех пор не могу забыть. Он стоял на краю моего сознания, как стоит рыбак на берегу мутной реки, и ждал. На нём был жёлтый плащ, старый, выцветший, словно он носил его веками, и корона — не из золота, а из костей, побелевших от времени. Лица его я не разглядел, но знал, что оно прекрасно и ужасно одновременно, как лицо Бога, в которого я никогда не верил. Он не говорил со мной — он просто смотрел, и в этом взгляде была вся бесконечность, вся пустота, вся тьма, которую я так долго пытался понять. Потом я очнулся, и рядом сидела медсестра, поправляла капельницу и говорила что-то о чудесном спасении. Но я знал, что никакого чуда не было. Был только Он, и Он отпустил меня. Зачем — я не знал тогда. Теперь, кажется, начинаю догадываться.
Это случилось в 2010 году, когда я уже три года как не служил в полиции. Я работал механиком в порту Лейк-Чарльза, снимал комнату над баром и пил по вечерам, глядя, как солнце садится в нефтяные пятна на воде. О прошлом я старался не думать — оно само приходило по ночам, в кошмарах, от которых я просыпался с криком. Марти Харт иногда звонил мне, но мы почти не разговаривали. Слишком многое стояло между нами: Мэгги, ложь, та ночь в трейлере Леду, когда он выстрелил в человека, которого я должен был арестовать. Я не осуждал его — в конце концов, я сам прикрыл это убийство, расстреляв кусты из автомата, чтобы создать видимость перестрелки. Но после того, как он узнал обо мне и Мэгги, между нами легла трещина, которую нечем было заполнить.
В тот день мне позвонил детектив Папания из отдела убийств. Он был из нового поколения — молодой, амбициозный, верящий в силу фактов и ДНК-анализов, — и я слышал в его голосе напряжение, которое бывает только в начале долгого падения в бездну.
— Мистер Коул, у нас тело. Женщина, примерно двадцать пять лет, найдена в поле у Байу-Кокодри. На голове — корона из оленьих рогов. На спине — спирали. Шериф сказал, что вы лучше всех знаете такие дела.
Я молчал, глядя на свои руки, перепачканные машинным маслом. За окном кричали чайки. Я мог бы отказаться. Мог бы сказать, что это не моё дело, что я больше не коп, что я устал. Но я не сказал. Потому что знал: Он вернулся. И если я не пойду за Ним, Он придёт ко мне сам.
На месте преступления уже работали криминалисты. Их белые комбинезоны казались нелепыми среди высокой травы, пропитанной утренней росой. Я вышел из машины и пошёл к центру поляны, где на коленях, со связанными за спиной руками, стояла мёртвая женщина. Её длинные каштановые волосы свисали до земли, лицо было безмятежно, как у святой с иконы. На голове, сжимая виски, покоилась корона из ветвистых рогов, связанных медной проволокой. На пояснице, там, где платье было разорвано, я увидел вырезанные на коже спирали — тот же символ, что пятнадцать лет назад я видел на спине Доры Лэнг.
Папания подошёл ко мне с блокнотом. Его лицо было бледным.
— Её звали Элис Дюмон. Учительница из Нового Орлеана. Пропала три недели назад. Мы нашли её благодаря анонимному звонку. Звонивший сказал: «Король ждёт свою невесту».
— Запись есть?
— Нет. Одноразовый телефон.
Я кивнул и опустился на корточки перед телом. Кожа Элис уже начала разлагаться, но символы были свежими — их вырезали незадолго до смерти или сразу после. Я знал этот почерк. Я видел его раньше, в подвалах, в заброшенных церквях, в кошмарах. Это был почерк Эррола Чайлдресса. Или того, кто научил его.
Я поднялся и оглядел поляну. В двадцати ярдах стоял древний кипарис, на коре которого кто-то вырезал всё ту же спираль. Под деревом лежал букет увядших белых цветов — лилий. Я подошёл ближе. Цветы были перевязаны чёрной лентой, а на ленте — крошечная металлическая подвеска в виде рогатой фигуры. Я сорвал её и сунул в карман.
— Что вы думаете? — спросил Папания, догоняя меня.
— Думаю, вам стоит проверить старые дела, — ответил я. — Те, что связаны с фондами Таттла. Школы «Свет пути» и «Уэллспринг». И найдите мне адрес проповедника Джоэля Терьо.
— Терьо? Он же спился.
— Тем лучше. С пьяными проще говорить.
Терьо жил в трейлерном парке на отшибе Кроули, и я нашёл его там же, где и семь лет назад: на продавленном кресле перед входом, с банкой дешёвого пива. Он постарел, осунулся, и его глаза, когда-то горевшие слабым светом веры, теперь были мутными, как болотная вода.
— Вы снова, — сказал он, узнав меня. — Я думал, вы умерли.
— Пока нет. — Я сел на деревянный ящик напротив. — В 95-м вы говорили мне о школе «Уэллспринг». О семинарии Таттлов. О том, что вас заставили молчать. Сейчас я хочу услышать всё.
Он долго молчал, потом залпом допил пиво и бросил банку в траву.
— Вы знаете, что такое Король в жёлтом? — спросил он наконец.
— Знаю. Расскажите мне о нём.
— Это не просто легенда, детектив. Это вера. Древняя, как сами болота. Таттлы принесли её сюда ещё в XIX веке, когда основали свою первую плантацию. Они нашли старые книги, спрятанные в курганах, оставленных индейцами. Книги, написанные на языке, которого никто не знал. И в этих книгах был Он. Король. Спящий в Каркозе, городе под водой, городе, которого нет на картах. Он ждёт, когда ему принесут достаточно душ, чтобы пробудиться.
— И Таттлы стали приносить души?
— Да. Сначала животных. Потом — беглых рабов. Никто не искал пропавших невольников. А потом, когда рабство отменили, они переключились на бедных. Сирот, проституток, тех, кого никто не хватится. Они создали благотворительные фонды, школы, приюты — всё для прикрытия. Дети, которые туда попадали, становились «невестами» или «слугами» Короля. Их готовили годами: спаивали, накачивали наркотиками, промывали мозги. И когда они были готовы, их приносили в жертву.
— Вы участвовали в этом?
Терьо закрыл лицо ладонями, и я увидел, как его плечи затряслись. Он плакал — беззвучно, без слёз, просто содрогаясь всем телом.
— Я не убивал. Но я знал. Знал и молчал. Мне сказали: «Ты будешь пастором, будешь отпускать грехи тем, кто придёт к тебе, и будешь молчать о том, что видишь». И я согласился. Потому что боялся. Потому что они могли уничтожить меня. Потому что они — Таттлы, их друзья, их покровители — были везде. В полиции, в судах, в церкви. Против них не попрёшь.
— Но кто-то же попёр. Я попёр.
— И что вы добились? — он поднял на меня заплаканные глаза. — Леду мёртв. Чайлдресс мёртв. Но Король всё ещё там, в болотах, и его слуги всё ещё среди нас. Вы никогда не остановите их. Потому что это не просто люди. Это идея. А идеи не умирают.
Я встал. Где-то вдалеке, над верхушками кипарисов, кружила стая чёрных дроздов. Я вспомнил лицо Элис Дюмон, её безмятежную улыбку, и почувствовал, как внутри закипает старая, знакомая ярость.
— Идеи умирают, — сказал я. — Когда умирают те, кто в них верит.
Через три дня мы с Марти сидели в баре «У Сэма» и разглядывали карту, на которой я отметил все места, связанные с фондами Таттлов. Марти постарел сильнее меня: его волосы совсем поседели, а под глазами залегли мешки, которые не могла скрыть даже тёмная оправа очков. Но когда он говорил, в его голосе всё ещё звенела та упрямая нотка, которую я запомнил с девяносто пятого.
— Ты уверен, что это Таттл? — спросил он, потирая переносицу. — Старик уже одной ногой в могиле. Зачем ему сейчас начинать новые убийства?
— Не он сам. Его сеть. Культ, который он создал, продолжает действовать. Убийство Элис Дюмон — точная копия ритуала, который проводил Чайлдресс. Кто-то из его последователей взял на себя роль «жреца». И я думаю, что этот кто-то близок к Таттлу. Может, его сын. Может, кто-то из совета фонда.
— Но как мы докажем? У нас нет ничего, кроме твоих догадок и той подвески, что ты нашёл.
— Есть кое-что ещё, — я достал из кармана сложенный лист бумаги. — Я съездил в архив и сравнил списки учеников «Уэллспринг» со списками пропавших за последние двадцать лет. Совпадение — восемьдесят процентов. Дети, которые попадали в эту школу, исчезали в течение трёх лет после выпуска. И никто не искал их, потому что большинство были сиротами.
Марти присвистнул и откинулся на спинку стула.
— Значит, мы идём к Таттлу?
— Нет. Сначала мы найдём того, кто убил Элис. И я знаю, с чего начать.
Я рассказал ему о Келли — выжившей жертве Леду, которую мы нашли в том трейлере семь лет назад. Сейчас ей было двадцать три, она жила в психиатрической клинике и почти не говорила. Но иногда, в редкие минуты просветления, она рисовала. Её рисунки были похожи на те, что я видел в сгоревшей церкви: спирали, рогатые фигуры, женщины в коронах. Я навещал её несколько раз после того, как вышел из больницы, и знал, что она узнаёт меня. Теперь мне нужно было, чтобы она заговорила.
Мы приехали в клинику на следующее утро. Келли сидела в палате, раскачиваясь на стуле и напевая мелодию без слов. Увидев меня, она остановилась, и её глаза, обычно пустые, на мгновение сфокусировались.
— Ты пришёл, — сказала она тихо.
— Да. — Я сел на пол перед ней, чтобы быть на одном уровне. — Келли, мне нужна твоя помощь. Ты помнишь того человека, который тебя забрал? Высокого, со шрамами?
Она вздрогнула.
— Леду?
— Нет. Того, кто был с Леду. Того, кто учил его.
Она долго молчала, потом начала раскачиваться снова. Но я видел, что она борется с собой.
— Он был… жрецом, — прошептала она наконец. — Он носил жёлтое. И у него была книга. Большая, старая. Он читал из неё, когда… когда они… — Её голос сорвался, и она закрыла лицо руками.
— Где он сейчас? — спросил я мягко, но настойчиво. — Ты знаешь, где его найти?
— В доме у озера, — прошептала она сквозь слёзы. — Там, где чёрные звёзды на стенах. Он говорил, что Король ждёт там. Что скоро все мы станем Его невестами.
Я переглянулся с Марти, который стоял в дверях и слушал.
— Озеро Сальвадор, — сказал он. — Там, где мы нашли Леду. Значит, его логово всё ещё там.
Мы выехали на рассвете. Туман лежал на болотах, как грязная вата, заглушая звуки и скрадывая очертания. Я сидел за рулём, Марти рядом, и мы оба молчали, думая об одном и том же. О том, что мы уже стары для этого. О том, что эта охота никогда не кончится. О том, что где-то там, впереди, ждёт тот, кого мы искали всю жизнь.
Найти дом было нетрудно — я запомнил дорогу ещё с прошлого раза. Но теперь он был не заброшен. Из трубы шёл дым, в окнах горел свет, а на крыльце, прислонённый к перилам, стоял велосипед. Детский велосипед. Мы остановились на опушке и дальше пошли пешком, держа оружие наготове.
Внутри пахло ладаном и гнилью. Мы двигались по коридору, освещая путь фонарями, и на стенах я видел то, что описывала Келли: чёрные звёзды, нарисованные углём, спирали, выцарапанные ножом, и алтарь — деревянный стол, на котором лежала раскрытая книга. Та самая, в жёлтом переплёте, с выцветшими страницами, исписанными от руки. Рядом с книгой лежала корона — новая, ещё пахнущая свежей кровью.
— Полиция! — крикнул Марти, врываясь в комнату. — Всем стоять!
Но в комнате никого не было, только радио, тихо игравшее старый гимн, да стул, на котором лежала кукла с волосами, заплетёнными в корону из рогов.
— Он ушёл, — сказал я, опуская пистолет. — Но он вернётся. Такие, как он, всегда возвращаются.
Мы обыскали дом и нашли в подвале то, что искали. Не тело — тела. Трое детей, мальчик и две девочки, все не старше десяти лет. Они лежали на матрасах, привязанные за руки, и их глаза были открыты. Они были живы, но в их взглядах не было ничего человеческого. Только пустота. Та самая, которую я видел в глазах Келли много лет назад.
Марти, увидев их, отвернулся и вырубил стену кулаком. Я не двинулся с места. Я смотрел на детей и думал о том, что мы опоздали. Опоздали на годы, на десятилетия, навсегда.
Позже, когда полиция оцепила место, а детей увезли в больницу, мы сидели на берегу озера и молчали. Солнце садилось, и вода была розовой, как разбавленная кровь. Марти курил, нервно стряхивая пепел, и его лицо было серым.
— Мы не поймали его, — сказал он наконец. — Опять не поймали.
— Поймали, — ответил я. — Но не того, кого нужно. Тот, кто за всем этим стоит, всё ещё на свободе. И будет на свободе, пока жив Таттл и те, кто его покрывает.
— Ты хочешь пойти к Таттлу?
— Нет. Уже поздно. Я думаю, Таттл сам стал жертвой. Он создал систему, но система вышла из-под контроля. Теперь культ живёт своей жизнью, и его возглавляет кто-то другой. Кто-то, кого мы никогда не найдём, потому что он прячется за деньгами, властью и верой.
Я встал, отряхнул колени и зашагал к машине. Марти пошёл за мной.
— И что теперь? — спросил он.
— Теперь — жить. И помнить. Потому что, пока мы помним, они не победили.
Он не ответил. Мы сели в машину и поехали прочь от озера, прочь от болот, прочь от тьмы, которая, я знал, никогда нас не отпустит. Где-то далеко, в доме у озера, всё ещё стоял алтарь и лежала книга. И где-то там, за гранью реальности, сидел на троне Король в жёлтом и ждал. Ждал, когда круг замкнётся снова. Потому что время — это плоский круг, и всё, что случилось однажды, случится вновь. И мы, охотники за тьмой, всегда будем её добычей.
