Мы встретились в баре на окраине Лафайетта, в месте без названия, где старый неон мерцал так слабо, что тени казались гуще света. Я пришёл первым, занял угловой стол, спиной к стене, и заказал виски. В баре пахло пролитым пивом, жареным арахисом и той особой безнадёгой, которая скапливается в заведениях, куда никто не заходит дважды. Я ждал. Он вошёл ровно в девять, как мы договаривались, и я сразу заметил, как сильно он постарел. Марти Харт, мой бывший напарник, человек, с которым я делил самые тёмные дни моей жизни, выглядел так, будто последние десять лет носил на плечах невидимый гроб. Мы не виделись с той драки на парковке, когда он узнал обо мне и Мэгги, и я не знал, чего ожидать. Он сел напротив, не снимая пальто, и заказал пиво.
— Ты сказал, это важно, — произнёс он вместо приветствия. Его голос звучал глухо, как из-под воды.
— Важно, — подтвердил я. — И ты это знаешь. Иначе бы не пришёл.
Он долго смотрел на меня, и в его глазах читалась та же смесь недоверия и усталости, что и десять лет назад. Потом он вздохнул и отхлебнул из кружки.
— Ты напомнил мне о том, что мы сделали в трейлере Леду, — сказал он. — Напомнил, что мы связаны этой тайной. Думаешь, меня можно шантажировать?
— Я не шантажирую тебя, Марти. Я предлагаю тебе закончить то, что мы начали. — Я достал из внутреннего кармана конверт и положил на стол. — Посмотри.
Он открыл конверт. Внутри были фотографии — старые, выцветшие, но достаточно чёткие. Снимки алтарей, спиралей, корон из оленьих рогов. И одна видеокассета, которую я оцифровал и переписал на диск. Я сказал ему, что это видеозапись ритуального убийства Мари Фонтено, женщины, которая пропала в 1990 году и чьё тело так и не нашли официально. Я добыл её два года назад, когда проник в дом Билли Ли Таттла за месяц до его смерти.
— Ты ограбил дом Таттла? — Марти поднял на меня глаза, и в них промелькнул страх.
— Я искал правду. И нашёл.
Я рассказал ему о том, что копилось у меня годами. О культе, который существовал в Луизиане по меньшей мере с восьмидесятых годов, а может, и раньше. О том, что их ритуалы — это не просто безумные фантазии одиночек, а сложная смесь верований: элементы «курир де Марди-Гра», старинного каджунского праздника, где мужчины в масках и лохмотьях скачут по сельской местности, выпрашивая подаяние, переплелись с сантерией и луизианским вуду. Всё это было замешано на поклонении тому, кого они называли Жёлтым королём. Спирали, звёзды, рога — всё это было частью их языка, их способа говорить с тьмой. Я показал ему списки пропавших женщин и детей, первые из которых датировались ещё началом восьмидесятых. Все они были связаны с фондами Таттлов, со школами «Свет пути» и «Уэллспринг», с теми местами, куда бедные семьи отдавали своих детей в надежде на лучшее будущее.
— Таттл умер в 2010 году, — сказал Марти, откладывая фотографии. — Ты говорил, что не убивал его.
— Не убивал. Я пришёл к нему за месяц до его смерти. Он был стар и напуган. Я показал ему часть того, что у меня есть, и сказал, что скоро всё выйдет наружу. Он мог умереть от страха — у него было больное сердце. Или его убрали сообщники, испугавшись, что он заговорит. Я не знаю точно. Но он мёртв, и это не вернёт тех, кого они убили.
Марти долго молчал, глядя на диск с видеозаписью. Потом спросил, что я хочу от него.
— Помощи, — ответил я. — Ты знаешь людей, которых не знаю я. Ты всё ещё имеешь связи в участке. Мне нужно найти последние звенья. Того, кто стоит за всем этим сейчас. Того, кто носит маску Жёлтого короля.
Он колебался, но я видел, что внутри него что-то сдвинулось. Может быть, совесть. Может быть, старая дружба. А может, просто желание искупить то, что он сделал — и чего не сделал — много лет назад.
Он начал своё собственное расследование на следующий день. Первым делом он разыскал дальнего родственника Леду, старика по имени Клод, который жил в вагончике у болота и разводил кур. Клод неохотно, но подтвердил, что Реджи и Девалль знали человека со шрамами. «Они называли его Жрецом, — прошамкал старик, не глядя в глаза. — Он приходил по ночам и учил их старым словам. Реджи боялся его, но слушался».
Потом Марти нашёл пожилую негритянку по имени мисс Эстель, которая когда-то работала прислугой в доме Сэма Таттла, отца Билли Ли, ещё в те времена, когда семья жила в округе Вермилион. Ей было под девяносто, она сидела в кресле-качалке на крыльце своего дома, и её глаза были мутны от катаракты, но память оставалась ясной. Марти расспрашивал её осторожно, и она, поначалу неохотно, начала вспоминать. Она говорила о Сэме Таттле как о человеке жестоком и властном, но при этом странно привязанном к своим «другим» детям — тем, что родились от связи с женщиной по фамилии Чилдресс. «У него был внук, — прошептала она, и её голос задрожал. — Мальчик со шрамами на лице. Говорили, что это отметины от костра, но я знала, что это не так. Это были знаки. Он носил их с гордостью».
Когда Марти спросил, где сейчас этот мальчик, мисс Эстель вдруг замерла. Её лицо исказилось, и она начала раскачиваться, повторяя одно и то же слово: «Каркоза, Каркоза, Каркоза…» Её голос становился всё громче, переходя в крик, и Марти пришлось позвать её внучку, чтобы та успокоила старуху. Но слово уже отпечаталось в его сознании. Каркоза. То самое место, о котором я твердил ему все эти годы.
Параллельно Марти наткнулся на ещё одну нить. Полицейский, который расследовал исчезновение Мари Фонтено в 1990 году и в итоге закрыл дело, списав его на «побег», оказался его старым другом — Стивом Джерейси. Теперь Джерейси был шерифом округа Вермилион, уважаемым человеком с седыми висками и улыбкой, которая не затрагивала глаз. Марти пришёл к нему в кабинет, и они обменялись любезностями, но когда разговор зашёл о Мари Фонтено, лицо Джерейси окаменело. Он сказал, что не помнит деталей, что это было давно, что все документы сгорели при пожаре. Но Марти видел, что он лжёт. Позже, покопавшись в старых архивах, он выяснил, что приказ скрыть исчезновение Мари отдал тогдашний шериф — Тед Чилдресс, ещё один член разветвлённого клана, связанного с Таттлами. Всё сходилось.
Мы решили действовать. Я сказал Марти, что Джерейси — единственный, кто может вывести нас на нынешнего главу культа. Мы ждали его после работы на подземной парковке. Когда он подошёл к своей машине, я вышел из тени и приставил ствол к его спине. Он не сопротивлялся. Мы отвезли его в заброшенный охотничий домик у озера Сальвадор — то самое место, где когда-то прятался Леду. Связали, посадили на стул. Он был напуган, но не настолько, насколько следовало бы.
— Ты знаешь, кто такой Жёлтый король? — спросил я, глядя ему в глаза.
— Вы сумасшедшие, — прошептал он. — Отпустите меня.
— Мы отпустим, когда ты расскажешь нам всё. О Таттлах. О Чилдрессах. О ритуалах.
Он молчал, и тогда Марти ударил его — не сильно, просто чтобы привести в чувство. Джерейси всхлипнул и заговорил. Он рассказал, что Тед Чилдресс угрожал его семье, если он не закроет дело Мари Фонтено. Рассказал, что слышал о старых обрядах, но никогда не участвовал. Рассказал, что настоящий наследник Таттлов — человек, которого он боялся назвать, — всё ещё жив и продолжает дело «старой семьи». Но когда мы потребовали имя, он лишь твердил, что не знает, и по его лицу текли слёзы. Мы поняли, что большего из него не вытянуть. Мы оставили его там, связанного, и ушли. Через несколько часов он выбрался и, разумеется, не пошёл в полицию. Ему было что скрывать.
Пока мы с Марти распутывали этот клубок, в другой части округа двое детективов, Папания и Гилбо, вели своё расследование. Они всё ещё подозревали меня в причастности к убийствам и пытались найти доказательства. В тот день они отправились искать старую церковь, о которой я упоминал в интервью — ту самую, сгоревшую ещё в девяносто пятом. Они заплутали на просёлочных дорогах и в конце концов остановились у окружного кладбища, чтобы спросить дорогу.
Там, на краю кладбища, росла высокая трава, и пожилой мужчина в рабочем комбинезоне подстригал её ручной косилкой. Его лицо было наполовину скрыто широкополой шляпой, но когда он поднял голову, детективы заметили на его щеках и подбородке густую сеть шрамов — старых, побелевших от времени, но всё ещё уродливых. Они спросили его, как проехать к церкви, и он, медленно вытирая руки о штаны, указал направление. Голос его был спокоен, почти мягок.
— Моя семья живёт здесь уже долгие, долгие годы, — произнёс он, провожая их взглядом.
Папания и Гилбо уехали, так и не осознав, с кем говорили. Они искали улики, не замечая, что ответ стоял прямо перед ними, скрытый на самом виду, как спираль, вырезанная на коре кипариса. Газонокосильщик же вернулся к своей работе, и стрекот его косилки смешался с пением цикад. Он знал, что мы приближаемся. Знал и ждал.
А мы с Марти сидели в моей квартире и разбирали бумаги. На столе лежала карта, испещрённая отметками, фотографии, старые отчёты. Я смотрел на эти документы и чувствовал, как круг замыкается. Мы охотились на монстра, но монстр был многоглав, и, даже отрубив одну голову, мы не могли быть уверены, что не вырастет другая. Но сейчас, в эту минуту, у нас была нить. Газонокосильщик со шрамами. Родственник Чилдрессов, возможно, сын Эррола, возможно, его брат. Он был жив, он был здесь, и он продолжал «работу». Мы знали, где его искать.
Марти взглянул на меня, и я увидел в его глазах ту же усталую решимость, что и в 1995 году. Мы были стары, изранены и давно потеряли веру в справедливость. Но мы всё ещё могли остановить ещё одну смерть. Могли прервать спираль, хотя бы на время. И ради этого стоило жить.
Я поднялся, взял ключи от машины и кивнул ему. Мы вышли в ночь, и за нашими спинами захлопнулась дверь. Где-то впереди, среди болот, ждал человек со шрамами. И он знал, что мы идём. Потому что время — это плоский круг, и всё, что случилось однажды, случится вновь. Но иногда, если повезёт, мы можем изменить финал. По крайней мере, на этот раз.
