Сырой воздух Форкса прилипал к коже, словно вторая влажная простыня, когда я вышла из своего старого пикапа на парковке школы. Шестнадцать лет, переезд от солнца Финикса к этой вечной серой хмари — всё это должно было стать моей личной катастрофой. Но катастрофа ждала меня не в виде дождя или скуки маленького городка. Она сидела за столиком в школьной столовой, окружённая пятью божественно прекрасными, одинаково бледными фигурами, и смотрела на меня взглядом, способным растопить ледники.
Меня зовут Белла Свон. Точнее, Изабелла Мари Свон, если быть педантичным. И я понятия не имела, что в этом забытом богом уголке штата Вашингтон моя душа столкнётся не просто с вампирами, а с той, кто разрушит все мои представления о жизни, смерти и любви. Эдвард был в моей голове только бледной тенью, мифом из непрочитанных книг. Та, что завладела моим вниманием без остатка, была другой. С золотисто-карими, почти медовыми глазами на фоне алебастровой кожи, с копной тёмных, почти чёрных волос, уложенных в небрежный эльфийский беспорядок. Её звали Элис.
В оригинальной истории, той, что нашептало мне подсознание в момент первой встречи, всё было иначе. Но здесь, в этом мгновении, когда воздух в столовой сгустился и стал ощутимым, мой мир перевернул не золотоглазый юноша, а миниатюрная девушка с лицом ангела и грацией хищницы.
— Ты — моя погибель, — прошелестела она беззвучно одними губами, когда я проходила мимо, прижимая к груди поднос с нетронутым яблоком и бутылкой лимонада. Ветер от вентилятора донёс до меня её аромат — смесь фрезии, лаванды и чего-то невыразимо сладкого, что разбудило во мне голод, о существовании которого я даже не подозревала. Но это был не голод плоти. Это был голод узнавания.
Я споткнулась. Поднос накренился, яблоко покатилось по полу, а лимонад угрожающе забулькал. И в ту же секунду, нарушая все законы физики, она оказалась рядом. Её ледяные пальцы сомкнулись на моём запястье с твёрдостью стали, но с нежностью, от которой у меня подогнулись колени.
— Осторожнее, — сказала она вслух. Голос был подобен колокольчику — высокий, чистый, музыкальный, но с глубокими бархатными нотками. — Мы не хотим, чтобы ты пострадала.
С этого момента моя жизнь превратилась в калейдоскоп невозможных событий и обжигающих откровений. Элис не пыталась скрываться от меня, как это делал бы Эдвард в параллельной реальности. Напротив, она возникла повсюду. На биологии она села за соседнюю парту с быстротой, которую я списала на рассеянность зрения. На физкультуре, когда я, неуклюжая, в очередной раз споткнулась о волейбольный мяч, именно её смех — серебристый и заразительный — прозвенел с трибуны, где она делала вид, что читает Толстого в оригинале.
Наши разговоры начались с общих фраз, но быстро углубились. Элис говорила загадками, её глаза искрились, когда она задавала вопросы, на которые я не могла найти ответов.
— Белла, что ты знаешь о хищниках? — спросила она однажды, когда мы сидели в маленьком кафе в Ла-Пуш, куда она привезла меня на своём серебристом Порше, нарушая все законы скорости. Дождь барабанил по стеклу, размывая очертания мира.
— Что они убивают, чтобы выжить, — честно ответила я, помешивая какао. — Что они находятся на вершине пищевой цепочки.
— А если хищник влюбляется в свою жертву? Если каждое мгновение рядом — это борьба между величайшим наслаждением и невыносимой агонией? — Её пальцы рисовали узоры на столешнице, и я заметила, что она не дышит. Совсем.
— Я не понимаю, — прошептала я, но сердце уже знало правду. Оно колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться и упасть прямо в её ладони.
— Твой запах, Белла, — произнесла Элис, и её голос впервые дрогнул, обнажая муку. — Он для меня — наркотик, яд и противоядие одновременно. С первой секунды в столовой я поняла: ты — моя погибель. Мой конец. Моё самое сладкое проклятие.
— Кто ты? — выдохнула я, уже зная ответ.
— Пойдём, — она оставила на столе купюру и потянула меня за руку. Её кожа была холодна, как мрамор, но прикосновение жгло сильнее огня. — Я покажу тебе.
Старый особняк Калленов стоял в глубине леса, скрытый стеной кедров и тумана. Внутри пахло древностью, книгами, свечами и сандалом. Эсми, мать семейства, встретила меня улыбкой, полной такой нежности, что мои страхи отступили. Карлайл, величественный и спокойный, как ожившая мраморная статуя, сказал мне правду без прикрас. Вампиры. Вегетарианцы. Семья, пытающаяся жить по законам, противоречащим их природе. А затем появилась она — Элис, в своём истинном облике, больше не скрывающая внеземную красоту, и рассказала мне о своём даре.
— Я вижу будущее, — объяснила она, сидя напротив меня в своей комнате с окнами во всю стену, выходящими в лесную чащу. — Но не чёткую дорогу. Скорее, развилки. Туманный лес вероятностей. И с момента твоего появления в Форксе, каждая тропа, которую я видела, заканчивалась тобой. Либо ты становишься одной из нас, либо… — она осеклась.
— Либо я умираю? — храбро уточнила я.
— Либо я срываюсь, — её голос стал жестче. — И тогда я убиваю тебя сама. Не сознательно. Как животное, загнанное инстинктом. Я не смогу контролировать жажду, Белла. Я не Эдвард с его мазохизмом и самоконтролем. Я — видящая. Я чувствую будущее, но я чувствую и твою кровь. Она течёт в тебе как песня, которую я хочу спеть, как симфония, которую я должна завершить.
Напряжение между нами росло. Каждый взгляд, каждое случайное касание, когда Элис поправляла мне прядь волос или помогала поднять упавшую книгу, были пронизаны двойным током — желанием защитить и желанием обладать. Я начала видеть сны. Яркие, беспокойные, в которых Элис вела меня через лес ночи, её золотые глаза сияли как маяки, а зубы касались моего горла в жесте, который будил во мне не ужас, а странное, постыдное возбуждение.
Однажды вечером я пришла к ней сама. Чарли был на дежурстве, дождь лил стеной, и я, промокшая до нитки, стояла на пороге их дома. Дверь открыла Элис, словно знала, что я приду.
— Ты сумасшедшая, — прошептала она, втягивая носом воздух. Её зрачки расширились, поглотив золото радужки. — Мокрая, пахнешь так сильно…
— Я не могу без тебя, — сказала я просто. — Мне всё равно, чем это кончится.
Это был момент истины. Элис взяла моё лицо в свои холодные ладони. Её дыхание (да, она могла дышать, когда хотела говорить или выражать эмоции) было прохладным, как мята, и пахло земляникой.
— Ты не понимаешь, — её губы почти касались моего лба. — Ты — моя погибель, Белла. Моя личная катастрофа. Если я потеряю контроль сейчас, я потеряю тебя навсегда. И я видела это будущее — оно черно, как беззвёздная ночь, и в нём нет музыки. Но есть и другое…
— Какое? — спросила я, сжимая руками запястья, давая полное согласие.
— То, в котором ты просыпаешься как одна из нас. С глазами цвета крови, которая постепенно станет золотом. Со мной рядом, моей парой на вечность. — Её голос дрожал от интенсивности видения. — Но путь туда лежит через ад. Через боль, которой ты не можешь вообразить. Через трансформацию, во время которой я буду вынуждена слышать твой крик и ничего не смогу сделать, кроме как быть рядом.
— Разве у нас есть выбор? — спросила я, поднимая голову и встречая её взгляд.
Элис покачала головой. И тогда я, Изабелла Свон, обычно робкая и неловкая, сделала шаг вперед и прижалась губами к её холодным губам. Поцелуй был похож на удар током. Её тело на мгновение окаменело, борясь с жаждой и страстью, а затем она ответила. Её руки обвили мою талию, притягивая меня с силой, граничащей с опасностью. Я чувствовала, как вибрирует каждый мускул, как она останавливает себя от того, чтобы сомкнуть челюсти на моей шее лишний раз.
— Моя погибель, — выдохнула она в мои волосы. — Моё искупление. Мой личный рай и ад.
Следующие недели стали для меня школой выживания в мире сверхъестественного. Каллены, эта удивительная семья из семи вампиров (да, Эдвард в этой версии был просто братом, угрюмым одиночкой, который видел в моём запахе лишь раздражитель, но не наваждение), окружили меня заботой и правилами. Эмметт подшучивал над неуклюжестью, Джаспер, чувствуя моё возбуждение и страх, учил Элис техникам управления эмоциями. Розали держалась холодно, но в её защитном поведении сквозило странное уважение — она сама была разрушена человеческой жестокостью и возрождена вампирской любовью, и видела во мне отражение силы, которую не ожидала.
Но главным учителем была Элис. Она учила меня не просто правилам безопасности («никогда не бегай в лесу одна, когда я на охоте», «если почуешь незнакомый запах — замри и звони мне»), но и самой сути того, что значит быть вампиром. Она рассказывала о бессмертии как о проклятии и даре. О том, как цвета становятся ярче, звуки — симфонией, а эмоции — ураганом. О том, как вечность без любви превращается в безумие.
— Я видела свою судьбу до тебя, — призналась она однажды на поляне, усыпанной мхом. Мы лежали на спине, глядя, как солнечные зайчики играют на кронах. — Я должна была встретить Джаспера в закусочной в Филадельфии. Я видела это десятилетиями. И это сбылось. Он — моя вторая половина в плане понимания боли и исцеления. Но ты… Ты — то, чего не предвидели мои видения. Свободная переменная. И поэтому ты либо уничтожишь меня, либо сделаешь сильнее, чем весь наш вид вместе взятый.
— А что говорят видения сейчас? — спросила я, перекатываясь на бок и опираясь на локоть.
— Они сходят с ума, — она улыбнулась озорной, пикси-улыбкой. — Каждый раз, когда я пытаюсь заглянуть в наше будущее дальше недели, изображение дробится на тысячи осколков. Я вижу нас в Лондоне, в Токио, в Венеции. Я вижу, как ты смеешься, как плачешь от счастья, как дерешься с Розали за выбор цвета для твоего первого платья на бессмертном балу. Но я также вижу чёрную тень. Угрозу. Она приближается.
Тень обрела имя две недели спустя. Виктория. Женщина-вампир с огненно-рыжими волосами и жаждой мести. Она была парой Джеймса — трекера, которого уничтожили Каллены много лет назад, задолго до моего появления. И теперь, прознав про меня — человека, столь близкого к семье, — она выбрала меня мишенью для своей бесконечной вендетты.
Началась игра в кошки-мышки. Элис, Джаспер и Эмметт окружили меня защитой, пока Карлайл искал мирные пути решения. Но Элис знала — мира не будет. Её видения показывали перекрёсток: либо Виктория умирает, либо я.
— Ты должна спрятаться, — настаивала Элис, её голос звенел отчаянием, пока она паковала для меня сумку. — Мы отвезём тебя в Бразилию, к старым друзьям Карлайла.
— А ты?
— Я останусь и уничтожу её. Вместе с семьёй.
— Нет, — я встала перед ней, маленькая и хрупкая, но полная ярости. — Я не оставлю тебя. Ты сказала, что я — твоя погибель. Но может быть, это значит, что я — её погибель тоже?
Элис посмотрела на меня так, словно впервые увидела. А затем рассмеялась — смехом, похожим на хрустальный перезвон.
— Ты безумна, Изабелла Свон. Совершенно, непростительно безумна. И я люблю тебя за это.
Кульминация наступила в заброшенной балетной студии в Порт-Анджелесе. Виктория заманила меня туда, использовав фальшивый звонок якобы от матери, терпящей бедствие. Элис поняла ловушку за секунду, но её видение сработало на мгновение позже нужного. Она ворвалась в студию, когда зубы Виктории уже вонзились в моё запястье, оставляя рваную рану.
Битва была молниеносной и жестокой. Элис двигалась как вихрь, как тень, как воплощение возмездия. Её золотые глаза горели неугасимым огнём, а из горла вырывался рык, не имеющий ничего общего с человеческим. К ней присоединилась Розали — дуэт грации и силы. Виктория была отброшена, сломлена и уничтожена в схватке, но яд уже распространялся по моему телу, вызывая агонию, перед которой меркло всё сущее.
— Белла, Белла, останься со мной! — голос Элис доносился сквозь пелену боли. Её холодная ладонь легла на мой лоб. — Карлайл уже едет. Ты справишься. Я вижу это. Я вижу нас!
Трансформация заняла три дня. Три дня адской боли, во время которой каждая клеточка моего тела горела и перерождалась. Элис не отходила ни на шаг. Она держала меня за руку, пока я кричала; она пела мне колыбельные на языках, которых я не знала; она вливала в меня свою любовь через каждое прикосновение, и это было единственным обезболивающим. Позже Эдвард расскажет, что её ментальный крик во время процесса был слышен ему на другом конце города. Она страдала вместе со мной.
И когда всё закончилось, когда сердце забилось в последний раз и затихло навсегда, превращая меня в нечто новое, я открыла глаза. Мир затопил меня красками, звуками, запахами. Я могла слышать течение крови в жилах персонала больницы, могла видеть микроскопические трещины на потолочной панели, могла чувствовать истончающийся запах антисептика. Но главное, что я увидела — это её лицо. Элис. Моя пара. Мой создатель в той мере, в какой её любовь удержала меня на грани.
— Твои глаза, — прошептала она благоговейно. — Они цвета свежей крови. Ровно на одну неделю, по моим подсчётам.
— Дивный новый мир, — ответила я, и мой голос удивил меня. Он стал музыкальнее, глубже, словно внутри меня поселилась виолончель. — Сколько мы ждём до первой охоты? Я голодна.
Охота стала откровением. Мой дар, проявившийся после обращения, оказался редким и неожиданным — экранирование. Я могла ставить ментальный щит не только вокруг себя, но и, при желании и концентрации, вокруг других. Я стала противоядием от даров, направленных вовне, идеальным партнёром для Элис, которая постоянно была атакована нежелательными видениями. Прикасаясь ко мне, она наконец обрела покой. Её разум затихал.
Мы стали легендой в мире вампиров. «Та, что видит, и Та, что защищает». Вольтури, услышав о паре с такими способностями, прислали эмиссаров с завуалированными угрозами и предложениями сотрудничества. Аро, древний и жадный до талантов, хотел заполучить нас в свою коллекцию. Но наша семья была сильна, а наша связь — неразрывна.
— Ты всё ещё моя погибель, — сказала Элис однажды вечером, когда мы сидели на крыше особняка в Денали, куда переехали на время для усиления отношений с «кузенами» Калленов. Северное сияние играло в небе, отражаясь в наших одинаково золотых глазах. — Только теперь это слово имеет другой смысл. Ты — не конец моей жизни. Ты — конец моей тоски, моего одиночества, моих бесконечных поисков своего места.
— А ты — моя, — ответила я, легко касаясь губами её виска. Прикосновение больше не будило жажду, только волны любви. — Когда я была человеком, я думала, что любовь — это потеря контроля, растворение себя в другом. Оказывается, это обретение. Я стала собой, только пройдя через ад и встретив тебя. Ты дала мне не бессмертие, Элис. Ты дала мне меня.
Время потекло иначе. Годы, десятилетия — они были нам подвластны. Мы учились, путешествовали, охотились, смеялись над человеческими предрассудками и вампирскими интригами. Мы построили дом на острове у берегов Ирландии, где Элис устроила студию предсказаний для тех немногих вампиров, что стремились к знанию будущего. Я стала чем-то вроде маяка — «Щит», к которому приходили те, кто боялся ментальных атак.
Но главным оставались мы. Моменты, когда Элис, улыбаясь своей неисправимой эльфийской улыбкой, подбирала мне наряды на следующие сто лет. Ночи, когда мы лежали в объятиях друг друга, тихие, как статуи, но внутри у нас бушевали океаны нежности. Дни, когда мы бежали наперегонки с ветром через леса Амазонки или пустыни Сахары, просто потому что могли. Мы были погибелью друг для друга в единственно верном смысле — мы уничтожили ту жизнь, что была до встречи, и создали новую, яркую, наполненную смыслом.
Много позже, когда человечество изобрело технологии, позволяющие фиксировать эмоции и передавать их на расстояние, когда вампиры частично вышли из тени, мы стали известны как «Оракул и Щит». Но для меня она навсегда осталась той, кто поймал моё падающее яблоко в школьной столовой, кто прошептал «Ты — моя погибель» с дрожью в голосе, балансируя на грани инстинкта и любви.
Мы были доказательством того, что даже в мире хищников и жертв, в мире, где бессмертие часто ведёт к цинизму и усталости, существует любовь, способная переписывать будущее. Любовь, которая не боится боли, не бежит от риска и превращает проклятие в величайший дар. Моя погибель. Моя Элис. Моя вечность.
