Свадьба была похожа на сон, из которого я боялась проснуться. Вся моя жизнь до этого момента — бесконечные дожди Форкса, неуклюжие попытки вписаться в этот мир, отчаянная любовь к существу, которое само себя считало монстром, — привела меня сюда, в этот вечер, где я стояла в белом платье, принадлежавшем ещё бабушке Эдварда, и смотрела в его золотые глаза. Вокруг были люди, которых я любила: Чарли, сжимавший мою руку так, словно боялся, что я растворюсь в воздухе; моя мама, Рене, плакавшая от счастья где-то на втором ряду; семья Калленов, прекрасная и невозможная, как созвездие, спустившееся на землю.
Играла музыка, и Элис, которая организовала всё до последней розовой ленты, сияла так, что могла бы осветить весь зал. Но всё это было лишь фоном. Главным был он. Эдвард, мой Эдвард, который смотрел на меня так, будто я была единственным человеком во вселенной. И когда он поцеловал меня — впервые по-настоящему перед всеми, — я поняла, что сделала правильный выбор. Что бы ни ждало нас впереди, я была готова.
Но даже в этом идеальном моменте чувствовалась тень. Джейкоб Блэк стоял в дальнем углу, как грозовая туча на ясном небе. Он пришёл, хотя я знала, чего ему это стоило. Он был в костюме, который явно давил ему в плечах, и его длинные чёрные волосы были собраны в небрежный хвост. Я не видела его несколько месяцев, и за это время он, казалось, стал ещё крупнее, хотя, возможно, дело было в том, как он держался: напряжённо, словно готовый в любую секунду сорваться с места. Я поймала его взгляд через весь зал, и он улыбнулся — не той широкой, солнечной улыбкой, которую я помнила, а усталой, болезненной. Я хотела поговорить с ним, но прежде чем успела сделать шаг, он уже растворился среди гостей.
Позже он всё-таки подошёл. Мы танцевали — Эдвард благородно отошёл в сторону, сделав вид, что ему нужно поговорить с Карлайлом, хотя я знала, что он слышит каждое слово. Джейкоб взял мои руки в свои, и его ладони были горячими, как всегда. «Поздравляю, Белла», — сказал он, и его голос прозвучал ровно, без упрёка.
Я поблагодарила, и мы закружились в медленном танце. «Ты счастлива?» — спросил он, глядя куда-то поверх моей головы. Я ответила «да», потому что это была правда. Он кивнул и вдруг остановился. «Я рад за тебя. Правда. Но если он когда-нибудь причинит тебе боль…» — и тут его глаза полыхнули тем самым волчьим огнём. Я положила руку ему на грудь, чувствуя, как под тканью пиджака бьётся его сердце — быстро, сильно. «Он не причинит. Обещаю». Джейк долго смотрел на меня, а потом резко развернулся и вышел. Больше я не видела его той ночью.
Медовый месяц начался с ощущения нереальности. Эдвард вёз меня на остров, принадлежавший Эсме, — крошечный кусочек суши у берегов Бразилии, где не было никого, кроме нас, океана и пальм. Мы летели на частном самолёте Калленов, и я, прижавшись лбом к иллюминатору, смотрела, как Атлантика расстилается внизу бесконечным синим одеялом. Эдвард сидел рядом, держа мою руку, и от его холодных пальцев мне было спокойно. Он был напряжён — я чувствовала это по тому, как он иногда замирал, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. «Всё в порядке?» — спросила я. «Да, — ответил он. — Просто думаю о том, как долго я этого ждал».
Остров был раем. Белый песок, такой мелкий, что казался сахарной пудрой, тёплые волны, накатывающие на берег с мягким шипением, и дом — старый португальский особняк, который Эсме, конечно же, привела в идеальный порядок. Мы были одни. Совершенно одни, впервые за всё время. Без семьи, без опасностей, без Вольтури, без армии новорождённых на горизонте. Только мы и шум прибоя. И в первую же ночь я наконец стала его женой по-настоящему. Я не буду описывать эти моменты — они слишком личные, слишком драгоценные для слов, — но скажу только, что Эдвард, который так долго боялся причинить мне вред, был нежнее, чем я могла себе представить. И когда я проснулась на следующее утро, покрытая синяками, но счастливее, чем когда-либо, он смотрел на меня с ужасом и раскаянием. «Я же говорил», — начал он, но я рассмеялась и поцеловала его. «Ты говорил глупости». Он не ответил, но я видела, как в его глазах борются любовь и ненависть к себе.
Дни тянулись медленно, как мёд. Мы плавали, гуляли по острову, читали книги, лежали в гамаке, и я училась готовить — с переменным успехом. Эдвард был идеальным мужем, но с ним это слово обретало почти пугающий смысл: он предугадывал каждое моё желание, был готов поспорить с самим собой о том, что лучше для меня, и ни на секунду не забывал, что я — хрупкий человек, которого он может сломать одним неловким движением. Я пыталась убедить его расслабиться, но это было всё равно что убеждать океан не быть мокрым.
А потом случилось то, чего никто из нас не ожидал. Я забеременела.
Это было невозможно. Я знала это. Эдвард знал это. Карлайл, который изучал вампирскую биологию веками, знал это. И тем не менее, через две недели после нашей первой ночи я почувствовала тошноту — не ту, что бывает от качки, а другую, глубинную, тягучую. Эдвард пришёл в ужас. Он отнёс меня обратно в дом, уложил в постель и провёл остаток дня, измеряя мой пульс, температуру и задавая вопросы, на которые у меня не было ответов. Я пыталась шутить, но ему было не до шуток. Он смотрел на меня так, словно я смертельно заболела. «Мы должны вернуться, — сказал он наконец. — Карлайл должен тебя осмотреть». Я согласилась — не потому, что мне было страшно, а потому, что я видела, как он страдает. И в ту же ночь мы улетели обратно в Форкс.
Карлайл подтвердил невозможное: я носила ребёнка. Получеловека, полувампира. Эдвард услышал сердцебиение плода раньше, чем кто-либо из нас, и его лицо стало белее мела. «Это чудовище, — прошептал он, и я никогда не видела его таким. — Оно убивает тебя». Я пыталась возражать, но он уже не слушал. Он выбежал из комнаты, и через минуту я услышала, как хлопнула входная дверь. Я осталась одна с Карлайлом, который смотрел на меня с тем же выражением, что и его сын, только более сдержанным. «Белла, — сказал он, беря меня за руку. — Это очень серьёзно. Твоё тело не приспособлено для этого. Мы должны подумать…» Я покачала головой. «Я не буду от него избавляться. Даже не думайте». И я увидела, как в его глазах мелькнула та же тень, что и у Эдварда, — тень страха и бессилия.
Недели после возвращения были адом. Беременность развивалась с пугающей скоростью. То, что у людей занимает месяцы, у меня происходило за дни. Мой живот рос, а я слабела. Ребёнок внутри меня двигался, и я чувствовала это — сначала как лёгкое трепетание, а потом как толчки, от которых у меня перехватывало дыхание. Эдвард почти не разговаривал со мной. Он сидел рядом, держал меня за руку, но его мысли были далеко — я читала их по его лицу, и мне становилось страшно. Он винил себя. Он думал, что это его наказание за то, что он поддался желанию, за то, что сделал меня своей женой. Я пыталась сказать ему, что это не так, что я люблю этого ребёнка, что всё будет хорошо, но он не слушал.
Розали, как ни странно, стала моей единственной опорой. Она, которая всегда относилась ко мне с холодной враждебностью, теперь защищала меня, как львица. Её глаза горели, когда кто-то пытался заговорить о «решении проблемы». «Она хочет этого ребёнка, — говорила она Эдварду. — И я помогу ей, даже если ты нет». Эдвард смотрел на неё с ненавистью, которую я никогда раньше не видела, но ничего не отвечал. Элис пребывала в смятении — она не могла видеть будущее ребёнка, потому что тот был наполовину вампиром, и это сводило её с ума. Эммет просто молчал и старался держаться подальше. Эсме плакала в углах. А Карлайл, мой верный Карлайл, готовил оборудование для родов, которые, как мы все понимали, могут стать последними минутами моей жизни.
Джейкоб узнал обо всём от Чарли, которому я позвонила в минуту слабости. Он примчался в дом Калленов, игнорируя вековую вражду, и я никогда не видела его в такой ярости. «Ты позволяешь этому случиться?! — орал он на Эдварда. — Ты убиваешь её!» Эдвард стоял неподвижно, как статуя, и только желваки ходили на его скулах. Джейкоб бросился ко мне, и его руки тряслись, когда он коснулся моего живота. «Белла, — прошептал он, и в его голосе было столько боли, что у меня сжалось сердце. — Пожалуйста. Ты не обязана». Я положила свою ладонь поверх его. «Обязана, Джейк. Это мой ребёнок». Он долго смотрел на меня, и я видела, как внутри него рушится целый мир. Потом он встал и вышеёл, не сказав ни слова. А через два дня вернулся и снова встал на мою защиту — теперь уже вместе с Розали. Это было странное, пугающее перемирие, но оно держалось на мне.
Ребёнок рос, и мой организм сдавал. Я не могла есть нормальную пищу — всё, что я проглатывала, немедленно возвращалось обратно. Единственным, что я могла удержать в желудке, была кровь. И Карлайл, скрепя сердце, начал давать мне её из запасов больницы. Стаканами. Я пила кровь, и это было так же отвратительно, как звучит, но ребёнку это помогало. Эдвард смотрел на меня с ужасом и любовью, и я видела, как он каждый день умирает понемногу.
К концу беременности я уже не вставала с постели. Моё тело было истощено, рёбра трещали под ударами изнутри, и каждый вдох давался с трудом. Но я была счастлива. Странно, да? Я лежала, сломанная, пьющая кровь, окружённая вампирами и оборотнями, и чувствовала, как внутри меня бьётся новая жизнь. Маленькая, но невероятно сильная. Я разговаривала с ней, пела ей песни, которые помнила от мамы. Эдвард наконец сломался и тоже начал говорить с ребёнком — он читал ему стихи, и я чувствовала, как малышка (я была уверена, что это девочка) затихает, слушая его голос.
Роды начались ночью. Это была агония. Не буду описывать подробности — они всё равно не передадут того, что я чувствовала, — но скажу только, что моё тело разрывалось в буквальном смысле. Плацента не выдержала, и ребёнок прорывал себе путь наружу. Я теряла кровь литрами, и Карлайл, его лицо было белым как мел, пытался спасти меня. Эдвард держал мою руку и повторял моё имя, как молитву. А потом я услышала крик — пронзительный, живой. Моя дочь. Ренесми. Она была прекрасна: тёмные, почти чёрные глаза, копна бронзовых волос и кожа, светящаяся теплом. Она была не вампиром, но и не человеком. Чем-то совершенно новым.
Но я умирала. Я чувствовала, как жизнь утекает из меня вместе с кровью. Сердце замедлялось, перед глазами плыли круги, и где-то на периферии сознания я видела лицо матери, Чарли, Джейкоба. И Эдварда — его лицо, искажённое горем. «Не оставляй меня, — шептал он. — Белла, пожалуйста». Я хотела ответить, но не могла. Я проваливалась в темноту, и последнее, что я ощутила, был укол — острый, как лёд, в самое сердце. Это Эдвард впрыскивал свой яд прямо в мой желудочек, пытаясь запустить превращение.
А потом наступила агония. Не та, что была родами, — та была физической, ограниченной телом. Эта была иной. Яд распространялся по моим венам, как огонь, и каждая клетка моего существа кричала. Я не могла двигаться, не могла говорить, только лежала и горела, горела, горела. Часы тянулись бесконечно. Где-то рядом я слышала голоса — Эдварда, Карлайла, иногда Джейкоба. Они спорили обо мне, но я не могла разобрать слов. Иногда мне казалось, что я умираю, и это было бы облегчением. Но я держалась. За образ дочери. За обещание, данное Эдварду. За всё, что у меня было и что я не хотела терять.
Когда я открыла глаза, мир был другим. Всё изменилось: цвета стали ярче, контуры — резче, звуки — громче. Я слышала, как муха ползёт по оконному стеклу в соседней комнате. Чувствовала запах каждого цветка в саду. И острое, невыносимое жжение в горле. Жажда. Первое, что я увидела, — лицо Эдварда. Он склонился надо мной, и в его золотых глазах стояли слёзы — настоящие, вампирские слёзы, которые я видела впервые. «Добро пожаловать обратно», — прошептал он. И я улыбнулась. Потому что теперь мы были равны. Потому что теперь мы были вместе навсегда.
Первые дни после превращения были хаосом. Жажда мучила меня невыносимо, но Карлайл и Эдвард учили меня контролировать её, как когда-то учили всех остальных. Я была сильнее, чем ожидала, — может быть, потому, что у меня была цель. Моя дочь. Ренесми росла не по дням, а по часам, и я проводила с ней каждую свободную минуту, поражаясь тому, какая она удивительная. Она была одновременно и человеком, и вампиром: могла есть обычную пищу, но её сердце билось быстрее моего, а мысли она передавала через прикосновения, как маленькая телепатка.
Джейкоб, который пришёл убить её — он думал, что она убила меня, — замер на пороге, и когда их взгляды встретились, случилось то, чего никто не ожидал. Он запечатлелся на ней. Древняя магия оборотней связала его с моей новорождённой дочерью, и он, который так долго боролся за мою любовь, теперь стал её защитником на всю жизнь. Я не знала, плакать мне или смеяться. В конце концов, мы просто обнялись — я, вампир, и он, оборотень, — и в этом объятии было прощение всех старых обид.
Вольтури, конечно, узнали о ребёнке. Слухи дошли до Италии, и Аро, старый коллекционер, увидел в Ренесми угрозу — или, возможно, новый экспонат для своей галереи. Они готовились идти на Форкс, и Каллены готовились к худшему: собирали свидетелей со всего мира, вампиров-кочевников, которые могли бы подтвердить, что Ренесми не бессмертный ребёнок, а нечто иное. Я смотрела на всё это и думала о том, как быстро моя жизнь превратилась из простой человеческой драмы в эпическую сагу. Но в центре всего этого хаоса была она — моя семья. Мой муж. Моя дочь. И я была готова сражаться за них, как сражалась за свою жизнь все эти годы.
Сага продолжалась. Впереди была битва — или суд, или и то, и другое. Но в ту ночь, когда мы с Эдвардом стояли на балконе нашего дома, глядя на звёзды, которых я теперь видела в десять раз больше, чем раньше, я чувствовала себя почти спокойной. «Ты боишься?» — спросил он, сжимая мою руку. «Нет, — ответила я. — Потому что я нашла то, ради чего стоит жить». И я знала, что это правда. Потому что рассвет наступил, и я была здесь. Со своей семьёй. Со своей вечностью.
