Сумерки: Особняк Калленов
Дождь в Форксе никогда не заканчивается. Он просто делает паузы, чтобы перевести дух, и снова принимается за своё — монотонное, упрямое, словно кто-то на небесах забыл закрыть кран. В тот вечер дождь был особенно настойчивым, барабаня по крыше моего старого пикапа, когда я парковалась на длинной подъездной аллее, ведущей к дому Калленов. Алфея, мой верный «шеви», чихнула двигателем и заглохла, оставив меня одну с шумом воды, стекающей по листьям клёнов.
Я смотрела на особняк сквозь залитое дождём лобовое стекло. Белый, современный, с огромными панорамными окнами, он возвышался среди вековых деревьев как пришелец из другого мира. Или как замок из сказки, которую я не решалась пересказывать вслух. Каждый раз, когда я приезжала сюда, у меня перехватывало дыхание. Не от страха — нет, после всего, что я узнала о семье Калленов, страх куда-то испарился, оставив место странному, щемящему восхищению.
Сегодня здесь было тихо. Слишком тихо даже для Калленов. Эдвард уехал с Элис и Джаспером на охоту куда-то в горы — он обещал вернуться только завтра утром. Розали и Эмметт тоже куда-то пропали, кажется, в Сиэтл. Эсми была в саду, за домом, но я не видела её из окна. Остался только Карлайл. Именно он позвонил мне час назад вежливым, спокойным голосом, попросив зайти — «если у тебя есть время, Белла, мне нужно кое-что тебе показать».
У меня всегда было время для Карлайла. С ним было легко, как ни странно. Он не давил, не задавал лишних вопросов и никогда не смотрел на меня так, будто я — хрупкий фарфор, который вот-вот разобьётся. Эдвард смотрел именно так, и это сводило с ума. Карлайл же видел во мне человека, который сделал свой выбор, и уважал его.
Я выключила двигатель, накинула капюшон и выскочила под дождь. Лужи хлюпали под ногами, когда я бежала к крыльцу. Стеклянная дверь, как всегда, открылась прежде, чем я успела постучать — датчики движения, объяснял мне как-то Карлайл, хотя я подозревала, что всё дело в сверхъестественной реакции вампиров.
— Белла, проходи, ты промокла.
Карлайл стоял в прихожей. Светлые волосы аккуратно зачёсаны назад, белая рубашка с закатанными рукавами, тёмные брюки. Он выглядел как врач, только что вернувшийся из операционной — спокойный, сосредоточенный, излучающий ту особую уверенность, которая заставляет пациентов верить, что всё будет хорошо, даже когда сомневаешься сам.
— Здравствуйте, Карлайл, — сказала я, отряхивая капюшон. Капли разлетались по мраморному полу. — Извините, что так поздно.
— Не извиняйся. — Он улыбнулся, и его золотистые глаза на секунду потеплели. — Проходи в гостиную. Хочешь чай? Или, может быть, кофе? Эсми купила новую кофемашину, но я так и не научился ею пользоваться. Пришлось бы звать тебя на помощь.
Я хихикнула. Карлайл шутил редко, но всегда очень к месту.
— Чай подойдёт. Но я могу и сама.
— Ни в коем случае. Ты гостья. — Он жестом пригласил меня в гостиную и исчез в направлении кухни — бесшумно, как тень.
Я прошла в просторную комнату с высокими потолками и стенами из стекла. Дождь разбивался о них, превращая лес снаружи в размытую акварель. Мебель была современной, но тёплой — кожаные диваны цвета какао, пушистый ковер, на котором я боялась оставить мокрые следы, камин, в котором никогда не горел огонь, потому что Каллены не нуждались в тепле. Огонь зажигали только тогда, когда приезжала я. Маленькая забота, которая говорила о многом.
Я села на край дивана, стараясь не касаться спинки мокрой курткой. В комнате пахло деревом, чистотой и чем-то едва уловимым — кардамоном? Или это был запах Карлайла? Я не знала. Но он успокаивал.
Через минуту Карлайл вернулся с подносом. Фарфоровая чашка с дымящимся чаем, маленький кувшинчик с молоком, сахарница в форме розы. Он поставил всё на столик передо мной с такой изящной осторожностью, что я снова улыбнулась.
— Спасибо, — я взяла чашку, согревая озябшие пальцы. — Так что вы хотели мне показать?
Карлайл сел напротив, в кресло у камина. На секунду его взгляд задержался на моём лице — изучающий, но не пугающий. Он всегда так смотрел, прежде чем сказать что-то важное.
— У нас, в семье, есть традиция, — начал он. — Когда кто-то становится частью нашего круга… неважно, через брак или иным образом… мы показываем ему то, что обычно скрыто. — Он помолчал. — Ты уже давно с нами, Белла. Ты знаешь, кто мы, что мы. Но есть вещи, о которых мы не говорим. Комнаты, в которые не заходят посторонние. Я хочу показать тебе их сегодня.
У меня пересохло во рту. «Загадочный особняк Калленов» — так называли его местные, когда думали, что никто не слышит. Они придумывали легенды: о привидениях, о проклятиях, о странных звуках по ночам. Маленький Чарли, шериф, как-то обмолвился, что у Калленов «точно есть скелеты в шкафу». Буквально ли? Я боялась спрашивать.
— Вы уверены? — спросила я. — Я не хочу нарушать ваши границы.
— Ты уже давно их нарушила, — мягко сказал Карлайл. — Тем, что полюбила Эдварда. Тем, что приняла нас. Тем, что до сих пор не сбежала. — Он встал и протянул мне руку. — Пойдём. Начнём с самого интересного.
Я поставила чашку, вытерла ладонь о джинсы и взяла его руку. Его пальцы были холодными, как всегда, но не отталкивающими. Просто… иными. Он повёл меня через гостиную, мимо книжных шкафов, заставленных старыми томами, и остановился у стены, которая на первый взгляд казалась цельной.
— Смотри внимательно, — сказал он и нажал на один из кирпичей в каминной кладке. Стена бесшумно сдвинулась, открывая узкий проход.
— Потайная дверь? — выдохнула я. — У вас правда есть потайная дверь?
— А ты сомневалась? — уголки его губ дрогнули в улыбке. — Когда твоей семье несколько веков, волей-неволей накапливаются вещи, которые лучше не выставлять напоказ.
Мы вошли в коридор. Стены здесь были каменными, грубыми, непохожими на гладкую современную отделку остального дома. Пол был выложен тёмной плиткой, на которой наши шаги звучали глухо. Карлайл щёлкнул выключателем, и зажглись тусклые лампы — стилизованные под старинные факелы.
— Этот дом построили не мы, — сказал он, и его голос эхом разнёсся по коридору. — Изначально здесь стоял особняк начала двадцатого века. Мы купили его в шестидесятых и перестроили практически полностью. Но подвал и несколько комнат на первом этаже остались нетронутыми. Здесь была лаборатория предыдущего владельца. Он изучал… ну, то, что сейчас назвали бы паранормальными явлениями.
— И вы оставили его оборудование? — спросила я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— Частично. Некоторые вещи представляют историческую ценность. А некоторые… — он запнулся, — некоторые я использую до сих пор.
Мы подошли к массивной деревянной двери, окованной медью. Карлайл достал из кармана старомодный ключ — длинный, с резной головкой — и вставил его в замочную скважину. Замок щёлкнул с тяжёлым, удовлетворяющим звуком.
— Готовься, — сказал он. — То, что ты увидишь, может тебя шокировать. Помни, ты сама этого хотела.
Дверь открылась.
За ней был кабинет. Но не обычный кабинет — музей. По стенам, в стеклянных витринах, стояли древние книги в кожаных переплётах, с пожелтевшими страницами. На полках — склянки с разноцветными жидкостями, засушенные травы, странные амулеты. В углу — скелет, подвешенный на металлическом каркасе. Я замерла на пороге, пытаясь осознать масштаб.
— Это… это всё ваше? — спросила я севшим голосом.
— Моё и моих предшественников, — Карлайл вошёл внутрь и провёл рукой по корешку одной из книг. — Я собирал это почти четыреста лет. Медицинские трактаты, алхимические манускрипты, дневники вампиров, которые жили до меня. Здесь — история нашего рода. И история моих попыток найти лекарство.
— Лекарство? — я переступила порог, чувствуя, как тяжелый воздух комнаты окутывает меня. — От вампиризма?
— Да. — Он повернулся ко мне, и в его глазах промелькнула такая глубокая, древняя печаль, что у меня сжалось сердце. — Ты думаешь, я хотел этого? Хотел стать монстром? Я был священником, Белла. Потом врачом. Я давал клятву помогать людям, а вместо этого стал тем, кто вынужден пить кровь, чтобы существовать. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Первые сто лет я посвятил поиску способа обратить вспять своё состояние. Я перерыл библиотеки Европы, пробрался в архивы Ватикана, торговал с тёмными алхимиками. Всё без толку. Тогда я решил, что если нельзя вылечить себя, то можно хотя бы контролировать. Я научился пить кровь животных. Нашёл способ не убивать. Это был компромисс.
— Вы многого добились, — тихо сказала я. — Ваша семья… вы спасаете людей. Ваша работа в больнице…
— Я стараюсь, — он подошёл к большому столу в центре комнаты. На столе лежали хирургические инструменты — старинные, с гравировкой на латыни. — Но иногда, особенно в такие ночи, когда дождь смывает все запахи, а тишина становится оглушающей, я спрашиваю себя: не эгоист ли я? Превратив Эсми, Эдварда, остальных — я дал им вечную жизнь. Но спросил ли я, хотят ли они её? Настоящую, а не ту, что я им предложил?
Я подошла ближе и несмело коснулась его руки. Он вздрогнул — от неожиданности, наверное, потому что никто не прикасался к нему так просто, без страха.
— Эдвард хотел, — сказала я. — Он сам говорил. До того, как встретил меня, он не видел смысла в существовании. Но вы дали ему семью. Даже если он иногда ведёт себя как драматичный идиот, он любит вас. Мы все вас любим.
Карлайл посмотрел на меня долгим взглядом. Золото его глаз, казалось, стало глубже.
— Ты добрая, Белла. Слишком добрая для этого мира.
— Или слишком упрямая, — поправила я. — Так, а что во второй комнате?
Он рассмеялся — тихо, почти беззвучно, но искренне.
— Пойдём. Вторая комната — моя гордость.
Мы вышли из кабинета, и Карлайл закрыл дверь, снова повернув ключ. Коридор поворачивал направо, упираясь в ещё одну дверь — на этот раз стальную, со сложным электронным замком.
— Здесь я провожу исследования, — сказал он, вводя код. — Биологические. Генетические. Надеюсь когда-нибудь понять природу нашей крови. Почему она отвергает человеческую пищу? Можно ли это изменить? — Дверь открылась, и я увидела лабораторию. Ослепительно белую, стерильную, с пробирками, микроскопами, центрифугами. В углу стоял холодильник с надписью «Биоопасные образцы». Я сглотнула.
— Вы работаете над вакциной?
— Скорее над модификацией, — Карлайл подошёл к столу, взял тонкую стеклянную трубочку с красноватой жидкостью. — Это кровь Эдварда. Я сравниваю её с образцами разных вампирских линий. Мы отличаемся, знаешь ли. Немного. Как разные группы крови. У одних — более высокая температура тела, у других — способность к спокойному сну. У Эдварда, например, уникальный дар читать мысли. Это генетическая аномалия.
— Вы сможете сделать что-то, чтобы… — я запнулась, не зная, как сформулировать. — Чтобы Эдвард не мучился от того, что слышит чужие мысли?
Карлайл покачал головой.
— Я пытался. Но это так же сложно, как попросить тебя перестать видеть цвета. Это часть его природы. Единственное, что я могу — научить его фильтровать шум. И он научился, поверь. До встречи с тобой он был гораздо спокойнее. А потом… — Карлайл улыбнулся. — Потом он встретил девушку, чьи мысли для него стали тишиной. И все его тренировки пошли прахом.
Я покраснела. Отводила взгляд, рассматривая причудливую аппаратуру.
— Он тоже вас сильно любит, — сказала я, чтобы сменить тему. — Эдвард. Он говорил, что вы его спасли. В прямом смысле.
Карлайл поставил пробирку на место.
— Испанский грипп, 1918 год. Эдвард умирал в госпитале в Чикаго. Его мать умоляла меня сделать хоть что-то. Я не мог позволить ей смотреть, как её сын угасает. Она умерла через несколько часов после того, как я обратил его. Эдвард так и не простил себе этого. Думает, что если бы я не пришёл, она бы выжила. — Карлайл замолчал, и в этой паузе было столько боли, что у меня защипало в носу. — Я не знаю, кто был прав. Я просто делал то, что считал нужным.
— Вы дали ему жизнь, — твёрдо сказала я. — А жизнь — это всегда шанс. Если бы его мать знала, что её сын будет жить века, сможет любить, смеяться, играть на рояле… она бы согласилась. Любая мать согласилась бы.
Карлайл сжал мою руку — благодарно, осторожно, как будто я была сделана из папье-маше.
— Спасибо тебе, Белла. За эти слова.
— Я говорю правду, — сказала я, чувствуя, что моя собственная мать, где бы она ни была, возможно, думала так же.
Мы вышли из лаборатории, и Карлайл повёл меня дальше, в третью дверь. Эта была неприметной, в конце коридора, почти сливалась со стеной.
— Что там? — спросила я.
— Моя самая большая слабость, — ответил он и толкнул дверь.
За ней оказалась небольшая комната, похожая на гостиную. Диван, кресло-качалка, торшер с жёлтым абажуром. На стенах — картины. Много картин. И на каждой был портрет. Женщины. Я подошла ближе, всматриваясь.
На первом портрете — молодая девушка в платье эпохи Возрождения, с тёмными волосами и пронзительными зелёными глазами.
— Кто это? — спросила я.
— Моя мать, — тихо сказал Карлайл. — Я заказал этот портрет по памяти, через двести лет после её смерти. Художник был вампиром, он мог улавливать образы из сознания.
Я перевела взгляд на следующую картину. Мужчина с бородой, в чёрной сутане, с суровым лицом.
— Отец?
— Да. Он сжёг бы меня на костре, если бы узнал, кем я стал. — Карлайл усмехнулся. — Но я всё равно люблю его. Он был строгим, но справедливым. Учил меня латыни и тому, что долг важнее страха.
Потом были портреты людей, которых я не узнавала — древние старухи, младенцы, воины в доспехах, учёные с циркулями в руках. Я шла вдоль стены, и в каждом лице чувствовалась история, боль, радость — всё, что накопилось за четыреста лет.
— Здесь вся моя жизнь, — сказал Карлайл, садясь в кресло-качалку. Оно скрипнуло — единственный звук, который издал вампир за всё время. — Каждый, кто оставил след. Эсми тоже есть. И Эдвард. И все остальные.
Я нашла портрет Эдварда — подросток с вьющимися волосами, серьёзный, грустный, но в глазах уже теплился тот золотой свет, который я так любила. Рядом — Розали, невероятно красивая, но с каким-то надломом в улыбке. Эмметт — жизнерадостный, широкоплечий. Элис — загадочная, с полуприкрытыми веками. Джаспер — напряжённый, будто готовый к бою.
— Я никогда не видел этих портретов, — сказал я. — Эдвард ни разу о них не упоминал.
— Он не знает, — просто ответил Карлайл. — Никто не знает. Я прихожу сюда, когда чувствую себя особенно одиноким. Даже среди семьи иногда можно быть одиноким, Белла. Ты же понимаешь.
Я понимала. В Форксе, где я была чужой, в школе, где надо мной смеялись, дома, где Чарли не умел говорить о чувствах, — я была одинока всегда. До того, как встретила Эдварда. А теперь, даже с ним, иногда бывало так. Потому что мы с ним были из разных миров. Настолько разных, что иногда пропасть между нами казалась непреодолимой.
— Я часто думаю о том, как жил Карлайл до того, как стал вампиром, — сказала я, садясь на диван напротив. — Вы были священником. Как это — верить в Бога, а потом понять, что ты проклят?
Карлайл замер. Кресло перестало скрипеть.
— Сложный вопрос. — Он сложил руки на коленях. — Я не перестал верить. Просто моя вера изменилась. Я видел слишком много чудес — и слишком много ужасов — чтобы думать, что Всевышний сидит где-то на облаке и записывает грехи в книгу. Возможно, Бог — это сама жизнь. Или любовь. Или даже страдание, которое делает нас лучше. — Он посмотрел на меня. — Ты не веришь в Бога, Белла?
— Не знаю, — честно сказала я. — Моя мать была агностиком. Отец — реалистом. Меня не крестили. Иногда я молюсь, но не знаю, кому. Просто… в темноту. И иногда мне кажется, что темнота отвечает.
— Возможно, так и есть, — кивнул Карлайл. — Не обязательно давать имя тому, кто тебя слышит. Главное — что ты не одна.
Мы сидели в этой маленькой комнате, среди портретов умерших и бессмертных, под звук дождя за стенами, и время текло иначе. Не как у людей — быстро и неумолимо. А как у вампиров — тягуче, медово, давая возможность насладиться каждой секундой.
— Карлайл, — спросила я, набравшись смелости. — Вы когда-нибудь жалели, что не остались человеком?
Он долго молчал. Я видела, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающие подлокотники кресла.
— Каждый день, — наконец сказал он. — Не потому, что быть вампиром плохо. А потому, что человеком быть хорошо. Чувствовать солнце на коже без страха, что она засветится. Есть обычную еду. Стареть вместе с теми, кого любишь. Умереть в свой час, а не тянуть вечность, полную потерь. — Он вздохнул. — Но я не могу жалеть о том, что спасло мне жизнь. Меня убили бы охотники на вампиров, если бы я не стал одним из нас. Я был молод, глуп, верил в добро. Раненный, истекающий кровью, я попросил одного из них… одного из старых вампиров… обратить меня. Он сжалился. Или ему было скучно. Не знаю. Но я жив. И за это я благодарен.
— Вы никогда не рассказывали эту историю Эдварду, — заметила я. — Он думает, что вас обратили случайно.
— У каждого своя правда, — Карлайл пожал плечами. — Эдвард видит в моём прошлом лишь то, что хочет видеть. А я… я вижу в нём себя молодого, испуганного, но готового рискнуть всем ради шанса на новую жизнь. — Он встал. — Пойдём, я покажу тебе последнюю комнату. Она самая важная.
Мы вышли из портретной и пошли дальше по коридору. Здесь уже не было ламп — только редкие светильники на стенах, которые отбрасывали длинные тени. Пол стал влажным, каменным. Пахло сыростью и чем-то древним, как в склепе.
— Вы уверены, что я должна это видеть? — спросила я, поёжившись.
— Ты должна знать, куда вступаешь, Белла, — голос Карлайла стал серьёзным. — Если ты решишь стать одной из нас — а Эдвард сказал мне о твоём желании, — ты должна понимать цену. Не только ту, о которой он говорит. А настоящую.
Мы остановились перед маленькой деревянной дверью, даже не дверью — люком. Карлайл откинул засов и поднял крышку. Оттуда пахнуло холодом. Лестница уходила вниз, в полную темноту.
— Осторожно, ступеньки скользкие, — сказал он и спустился первым, протянув мне руку.
Я пошла за ним. Через десять ступеней тьма стала почти осязаемой. Карлайл достал из кармана маленький фонарик — профессиональный, медицинский — и направил луч вперёд. Мы оказались в подвале. Но не в обычном. Стены здесь были из грубого камня, покрытого мхом. В центре стоял каменный саркофаг без надписей. Рядом — старый деревянный стул и небольшой столик, на котором лежала стопка пожелтевших бумаг.
— Что это? — прошептала я.
— Место, где всё началось, — сказал Карлайл, подходя к саркофагу. — Здесь, в подвале старого особняка, предыдущий владелец проводил свои опыты. Он верил, что может создать эликсир бессмертия. И он создал. Но не для себя. Для меня.
Я подошла ближе. Луч фонарика скользнул по камню, и я увидела выцарапанные на нём символы — какие-то руны, смешанные с латинскими буквами.
— Карлайл… вы хотите сказать, что этот саркофаг… ваш?
— Мой, — спокойно ответил он. — Когда я был ещё человеком, меня привели сюда, умирающего. Старый вампир, тот самый, который потом обратил меня, положил меня в этот саркофаг и три дня проливал на меня свою кровь, смешанную с настоями. Он говорил, что это древний ритуал. Что так делали ещё в Древнем Египте. Я не знаю, правда ли это. Но я очнулся здесь, в этой темноте, голодным и не понимающим, кто я. — Он коснулся камня рукой. — Это моя могила, Белла. Моё место рождения заново.
Я молчала. Слова застревали в горле. Смотреть на саркофаг, в котором лежал человек, ставший вампиром — это было слишком. Слишком реально, слишком близко. Эдвард никогда не водил меня в такие места. Он прятал тёмную сторону своей природы, показывал только светлую. А Карлайл… Карлайл показывал всё. И боль, и страх, и надежду.
— Я храню этот подвал как напоминание, — продолжил он. — Что я не всегда был таким. Что я был слабым, смертным, боящимся темноты. И что даже монстры могут сохранить человечность, если помнят, кем были раньше. — Он повернулся ко мне. — Ты уверена, что хочешь стать такой, как мы?
Я сглотнула. В голове пронеслись картинки: Эдвард, играющий на рояле; Эсми, поправляющая цветы в саду; Розали, смеющаяся над глупой шуткой Эмметта; Джаспер, старающийся улыбнуться, чтобы не выглядеть угрожающе; Элис, предсказывающая погоду на завтра. И Карлайл — спокойный, мудрый, всегда готовый помочь.
— Уверена, — сказала я твёрдо. — Потому что вы не монстры. Вы семья. И я хочу быть её частью.
Карлайл долго смотрел на меня. Его золотые глаза блестели в свете фонарика.
— Тогда мне остаётся только надеяться, что ты никогда не пожалеешь об этом решении, — сказал он. — Пойдём наверх. Тебе пора возвращаться, уже поздно, и Чарли, наверное, волнуется.
Мы поднялись из подвала. Карлайл закрыл люк, задвинул засов. Мы прошли обратно через коридор с лампами-факелами, мимо кабинета и лаборатории. В гостиной нас снова встретил уютный свет и дождь за окнами.
— Спасибо вам, — сказала я, надевая куртку. — За доверие. За то, что показали всё это.
— Ты заслужила, Белла. — Карлайл протянул мне зонт — такой старый, с деревянной ручкой, который явно был в семье не одно поколение. — Возьми. Дождь не собирается прекращаться.
Я взяла зонт, открыла его и вышла на крыльцо. Дождь действительно усилился. Капли барабанили по ткани, но я почти не замечала. В голове кружились образы: старинные книги, пробирки с кровью, портреты на стенах, каменный саркофаг в темноте подвала.
Я села в машину, завела двигатель и посмотрела на особняк Калленов. Он мерцал в свете дождя, загадочный и красивый, хранящий в своих стенах больше тайн, чем я могла себе представить. Но теперь я знала некоторые из них. И чувствовала себя чуточку ближе к этой необычной семье.
Алфея чихнула, выезжая на подъездную аллею. В зеркале заднего вида я видела Карлайла, стоящего на крыльце под дождём. Он не мёрз, не боялся намокнуть — он просто смотрел мне вслед, пока огни пикапа не растаяли в серой пелене.
И в этот момент я поняла, что главная загадка особняка Калленов — не в потайных дверях и не в древних ритуалах. А в сердцах тех, кто в нём живёт. Они хранили свои тайны не из страха, а из любви. Чтобы защитить тех, кого любят. И теперь я стала одной из них.
Дождь в Форксе всё шёл. Но мне уже не было холодно.
