Деревни, которых нет
Когда районный архив закрыли на ремонт, меня попросили разобрать коробки с бумагами, которые десятилетиями никто не трогал. В одной из них нашлись три тетради, перевязанные выцветшей бечёвкой.
На обложках было написано: «Сведения о населённых пунктах, исключённых из учёта».
Тетради вёл некий Павел Аркадьевич Сомов, землемер. Он ездил по дальним деревням и отмечал на картах заброшенные дома, исчезнувшие дороги, пересохшие колодцы. Последняя запись была датирована октябрём 1978 года. На полях дрожащим почерком стояло:
«Если в деревне называют вас по имени, не отвечайте. Даже если голос принадлежит человеку, которого вы похоронили».
Я решил, что старик любил эффектные фразы. А потом прочитал его отчёты.
1. Глухая Падь
Из деревни Глухая Падь людей выселили в конце шестидесятых. Официально — из-за оползня. Несколько домов стояли у самого оврага, земля подмывалась весенними ручьями, и районное начальство решило переселить всех жителей в новый посёлок у шоссе.
Переселили почти всех.
На карте Сомова Падь была отмечена красным карандашом. Рядом он написал: «Осталась одна семья. Дом у колодца. Не отзываются на стук».
Сомов приехал туда в ноябре, за несколько дней до первых сильных морозов. С ним был водитель Гаврилов и молодая практикантка Лида. Дорога кончилась у лесной просеки. Дальше они пошли пешком: колея заросла кустарником, а на месте старого моста через ручей торчали из воды два чёрных бревна.
— А если тот самый оползень уже всё смыл? — спросила Лида.
Гаврилов махнул рукой:
— Тогда и деревни нет. Вернёмся раньше ужина.
Но деревня была. Она лежала на дне широкой ложбины, словно её осторожно положили между двумя склонами. Ветви яблонь давно разрослись в разные стороны, огороды заросли бурьяном. На крышах темнели провалы. И всё же ни один дом не выглядел совсем мёртвым: где-то висели шторы, где-то на крыльце стояла перевёрнутая деревянная кадка.
Над колодцем возле центральной улицы висела цепь. Ветер не шевелил её, но она тихо звякала.
Гаврилов остановился.
— Кто там? — крикнул он.
Из колодца отозвался голос:
— Кто там?
Так точно повторил его интонацию, что водитель отступил на шаг.
— Эхо, — сказала Лида.
Но колодец был слишком глубокий, а его сруб — слишком кривой. Эхо должно было звучать глухо. Это же было похоже на человека, который стоял внизу и передразнивал.
Сомов запретил подходить к колодцу и повёл спутников к единственному дому с целыми окнами. Над дверью висела жестяная табличка: «Дом Лаптевых».
На стук никто не ответил. Сомов постучал снова, громче.
Из-за двери донеслось:
— Петя? Ты вернулся?
Сомов побледнел. Лида удивлённо посмотрела на него: Пётр был именем его младшего брата, погибшего на войне много лет назад.
— Кто здесь? — спросила она.
За дверью что-то скрипнуло.
— Петя, я суп поставила. Остынет.
Гаврилов поднял ружьё, которое взял с собой «на случай собак». Сомов толкнул его рукой вниз.
— Не надо.
В дверь постучали изнутри. Три раза. Потом послышались тяжёлые шаги, удаляющиеся по комнате.
Они отошли к соседнему дому. За разбитым окном виднелся стол, накрытый чистой скатертью. На столе стояли три тарелки, а рядом лежала свежая буханка хлеба. От неё тянуло тёплым запахом.
— Тут кто-то живёт, — сказала Лида.
— Или жил, — ответил Сомов.
Он долго рассматривал хлеб, но не вошёл. Вместо этого обошёл дом и заглянул в сарай. Там висели три детских пальто. На самом маленьком воротнике была вышита буква «Л».
Лида побледнела.
— Так меня в детстве называли.
— Совпадение, — резко сказал Гаврилов.
Они нашли ещё один дом, где двери распахнулись сами. Внутри на стене тикали часы. Сомов снял их, посмотрел на циферблат и обнаружил, что стрелки стоят. Тикание не прекращалось.
Лида вдруг услышала плач ребёнка. Он доносился из огорода за домом.
— Вы слышите?
— Нет, — соврал Сомов.
Плач стал громче. Лида пошла на звук, будто забыла, зачем сюда приехала. Сомов схватил её за рукав.
— Никаких голосов. Не отвечай и не иди.
— Но там ребёнок.
— Здесь детей нет.
Плач оборвался.
А потом из огорода донёсся голос Лиды — её собственный голос, только тоньше и испуганнее:
— Павел Аркадьевич, я потерялась!
Лида вцепилась в рукав Сомова обеими руками. Гаврилов перекрестился.
Они уже собирались уходить, когда из дома Лаптевых вышла женщина. Она была низенькая, в тёмном платке, и шла медленно, опираясь на палку.
— Всё-таки приехали, — сказала она. — А я уж думала, никого не дождусь.
— Вы здесь живёте? — спросил Сомов.
— Жила. Теперь вот жду сына.
— Его зовут Петя?
Женщина посмотрела на него с удивлением.
— Петенька? Нет, мой Семён. Он в город ушёл, ещё до войны. Обещал вернуться.
Она улыбнулась Лиде.
— А ты, детка, заходи погреться. У тебя пальто тонкое.
Сомов потянулся к ней, хотел спросить, сколько ей лет, кто она такая, но Гаврилов уже бежал вверх по улице. Они бросились за ним.
На краю деревни Сомов обернулся. Женщина всё ещё стояла у калитки. За её спиной, в окнах соседних домов, виднелись лица. Старые, детские, молодые. Все смотрели вслед.
Когда они добрались до машины, солнце уже село. Водитель завёл двигатель, и тот сразу заглох. Со стороны деревни послышался звон цепи.
— Кто там? — раздалось из темноты.
Гаврилов закрыл лицо ладонями.
Сомов велел молчать. Он не позволил никому произнести ни слова, пока они не пересекли лесную просеку.
Только у шоссе Лида заплакала. Она сказала, что всё время слышала, как мать зовёт её из деревни. Мать умерла за три года до того.
Сомов записал: «Падь населена голосами. Не отвечать».
Под этой строкой он позже добавил:
«После возвращения Гаврилов позвонил жене. Спросил: “Кто там?” — хотя она не успела сказать ни слова. Через неделю он уехал к родственникам и пропал. Его машину нашли возле старой просеки».
2. Бережки
Бережки стояли на берегу водохранилища. После строительства плотины воду подняли, и нижнюю часть деревни затопило. Жителей переселили, однако старый клуб и несколько домов у церкви остались на сухом холме.
По словам местных, туда никто не ездил. Не потому, что было опасно: до Бережков вёл хороший лесной тракт. Просто не было причины.
Сомов отправился туда один.
В этой тетради страницы были склеены сыростью, и некоторые строки расплылись. Но рассказ можно было восстановить по отдельным заметкам.
Первой Сомов увидел колокольню. От церкви осталась только стена с аркой, за которой висел небольшой колокол. Он был покрыт ржавчиной и накренился, но когда Сомов проходил мимо, колокол ударил.
Один раз.
Сомов остановился, прислушался. Вокруг стояла тишина. Вода внизу лежала неподвижно, без ряби.
Колокол ударил второй раз.
Сомов решил, что его раскачал ветер, и пошёл дальше. На улице он нашёл следы босых ног. Они шли от берега к клубу. Отпечатки были маленькие, детские, а между пальцами в глине блестела вода.
В клубе сохранилась сцена. На стене висел плакат с выцветшей надписью: «Праздник урожая — 1962». В зале стояли ряды стульев, все повёрнутые к сцене.
В первом ряду сидела девочка.
Она была в белом платье и с мокрыми волосами. Лицо её скрывали длинные пряди. Девочка смотрела на Сомова, не шевелясь.
Он попятился к двери.
— Ты заблудилась? — спросил он.
Девочка подняла руку и указала на сцену.
За занавесом что-то зашевелилось. Сомов услышал шорох, затем детский смех. Он выбежал из клуба и запер дверь снаружи, хотя замка на ней не было.
До темноты он осматривал дома. Во многих на стенах сохранились следы от воды: бурые полосы на уровне второго этажа, словно вода однажды поднималась выше крыш. Но старики в ближайшем посёлке уверяли, что водохранилище никогда не затапливало холм.
На столе одного дома Сомов нашёл школьный журнал. Последняя страница была заполнена фамилиями учеников. На полях кто-то написал: «Катя утонула 14 июня». Ниже стояли ещё двадцать фамилий, и напротив каждой — одинаковая отметка: «присутствовал».
Он перевернул страницу. В журнале был список на следующий год.
Там значились те же дети.
Вечером Сомов решил переночевать в клубе, потому что в других домах крыши провалились. Он поставил фонарь на сцену, но в зале не остался — устроился за кулисами. Перед сном записал в блокнот: «Деревня не затоплена. Возможно, дети погибли при аварии на стройке плотины. Найти архивные сведения».
Ночью его разбудил колокольный звон.
Сначала один удар. Потом второй. Потом третий, четвёртый — звон становился всё чаще, пока не превратился в сплошной гул.
Сомов выглянул из-за кулисы.
Зал был полон детей.
Они сидели на стульях, молчаливые, мокрые, с каплями воды на лицах. На сцене стояла девочка в белом платье. Рядом с ней — невысокий мужчина в форме сельского милиционера. Он что-то говорил, но звука не было.
Потом девочка повернулась к Сомову.
— Дедушка, — сказала она. — Ты за мной пришёл?
Вода тонкой струйкой потекла по сцене. Она стекала через край и растекалась по полу. Дети поднялись со стульев.
Сомов бросился к выходу, но дверь не поддавалась. Он рванул ручку, ударил плечом. Позади раздались маленькие шаги.
— Дедушка!
Он оглянулся.
На сцене уже никого не было. Все дети стояли в проходах между стульями. Вода доходила им до колен, хотя пол зала оставался сухим.
Сомов вытащил нож и перерезал ремень, которым дверь была прихвачена к ручке изнутри. За дверью оказался не коридор, а тёмная вода. Она плеснула ему в ноги ледяной волной.
И из глубины, под самым порогом, кто-то потянул его за сапог.
Сомов вырвался. Он выскочил на улицу через окно и бежал к холму, пока не упал на берегу. Когда рассвело, колокольня снова была беззвучна, а на мокром песке перед ним тянулась цепочка детских следов.
В архивных документах Сомов нашёл объяснение. В июне 1962 года, во время строительства плотины, пропал школьный автобус с детьми. Официальное расследование заключило, что машина упала в реку. Утверждали, что это произошло далеко от Бережков.
Но фамилии из школьного журнала совпадали с именами погибших.
Последняя запись о Бережках была сделана позднее, другим почерком:
«Колокол снят и перевезён. На новом месте он не звучит. На старом звон слышен по ночам, когда вода стоит тихо».
К этой заметке Сомов прикрепил маленькую вырезку из газеты. В ней сообщалось, что спустя несколько лет после исчезновения автобуса на берегу водохранилища нашли старый школьный портфель. Внутри лежала тетрадь с одной записью: «Нас не нашли. Завтра дедушка заберёт нас домой».
3. Сухие Колодцы
В Сухих Колодцах колодцев было больше, чем домов. Они стояли во дворах, у перекрёстков, за банями. Большинство давно обвалилось или заросло травой. Деревня умерла тихо — жители разъехались, когда закрыли ферму и школу.
Сомов приехал туда весной 1978 года. Он был уже немолод, и после зимы у него болели ноги. Последним живым человеком, которого он встретил на дороге, оказался мальчик лет десяти.
Тот сидел на обочине и держал в руках ведро.
— Ты откуда? — спросил Сомов.
— Из деревни.
— Из Сухих Колодцев?
Мальчик кивнул.
— Там уже никто не живёт.
— Мама живёт.
— А папа?
— В колодце.
Мальчик произнёс это просто, будто сообщил, что отец работает на ферме.
Сомов оглянулся. Дорога была пуста.
— Как тебя зовут?
Мальчик не ответил. Он поднял ведро. На дне не было воды, только лежала горсть свежей земли.
Сомов сделал шаг к нему.
— Тебе нужна помощь?
Мальчик посмотрел на него внимательнее.
— У вас сколько голосов?
— Что?
— Внутри. Сколько голосов?
Сомов хотел переспросить, но мальчик уже уходил по дороге к деревне. Шёл он странно: не поднимал ног, будто скользил по земле.
Сомов последовал за ним. Он решил, что мальчик — сын кого-то из бывших жителей, который тайком вернулся в опустевший дом. Такие вещи случались. Но дома оказались пустыми, а в единственном уцелевшем сарае висели свежие детские рисунки.
На них были изображены люди с открытыми ртами. Над каждым лицом кружились чёрные линии. На одном рисунке стоял мужчина с портфелем, рядом с ним — мальчик и старуха. Подпись гласила: «Тот, который слышит».
Сомов сразу закрыл альбом.
К вечеру он обнаружил у церкви небольшой дом с печной трубой, из которой шёл дым. Внутри сидела старуха. Она не удивилась его появлению.
— Наконец-то, — сказала она. — Я думала, ты заблудишься.
— Мы знакомы?
— Нет. Но ты здесь уже бывал.
Она поставила на стол две чашки. Одну придвинула Сомову. Вторую оставила перед собой.
— Вы одна здесь живёте? — спросил он.
— Нет.
Старуха указала на пол.
Под домом кто-то ходил.
Медленно, от угла к углу, словно обмерял комнату. Сомов посмотрел на половицу, возле которой скапливалась пыль. В ней виднелась тонкая трещина.
— Кто там?
Старуха поднесла палец к губам.
— Не спрашивай. Он услышит, что ты его ищешь.
Сомов достал блокнот.
— Что происходит в этой деревне?
— Ничего не происходит. Она сохнет.
— Почему вы не уехали?
— Уезжала. Три раза. Каждый раз возвращалась, потому что кто-то звал.
— Кто?
Старуха посмотрела ему прямо в лицо.
— Те, кого мы оставили.
Под полом шаги остановились.
— У меня сын утонул в колодце, — прошептала старуха. — Сорок лет назад. Я не видела, как это случилось. Только услышала, как он упал. А потом он звал меня снизу. Я кричала, что иду. Но когда прибежала, в колодце была только вода.
— Значит, он погиб.
— Знаю.
— Тогда кто вас зовёт?
— Не знаю. Но если ответить ему, он запомнит голос. Потом будет звать им других.
Сомов посмотрел на чашку. Чай в ней был чёрный и неподвижный.
Снизу раздался стук. Один раз.
Старуха даже не вздрогнула.
Стук повторился.
— Кто там? — спросил Сомов.
Старуха вскочила, опрокинула чашку.
— Не смей!
Но из-под пола донёсся голос мужчины:
— Павел Аркадьевич? Вы меня слышите?
Сомов узнал голос. Это был Гаврилов, пропавший водитель.
— Павел Аркадьевич, тут холодно.
Голос звучал совсем близко. Сомов опустился на колени возле трещины.
Старуха схватила его за плечо.
— Отойди!
Из щели пахнуло землёй и гнилой водой.
— Вы ведь бросили меня, — сказал Гаврилов. — Я тогда за вами побежал. Вы могли остановиться.
Сомов вырвался из рук старухи.
— Ты не Гаврилов.
— Конечно, я Гаврилов. Ты же помнишь, как мы ехали. Ты сидел впереди. Я говорил, что машина барахлит. А ты велел не останавливаться.
Голос был безошибочным. Сомов вспомнил, как после Глухой Пади они не дождались Гаврилова у просеки. Вспомнил его страх, панику, собственный приказ молчать. Но водитель не пропал там. Он пропал позже, возле старой дороги, и никто так и не выяснил, куда делся.
Под полом послышался тихий стук, словно кто-то водил ногтем по доске.
— Я не хочу тебе зла, — сказал голос. — Открой.
Сомов отступил.
В ту же секунду все колодцы в деревне зазвучали. Из каждого донеслось чьё-то дыхание. Мужчины, женщины, дети — они дышали на разный лад, но постепенно их вдохи слились в общий ритм.
Старуха схватила Сомова за руку и потащила к двери.
— Беги. И что бы ни услышал — не отвечай.
— А вы?
— Я уже слишком долго отвечала.
Она осталась в доме.
Сомов выбежал на улицу. Двери домов распахивались одна за другой. В каждом проёме стоял человек, которого там не могло быть. Седая женщина в пальто. Мужчина с обожжённым лицом. Девочка в белом платье. И худой водитель с кровью на виске.
Все звали его по имени.
Он бежал к дороге, не оглядываясь. Позади торопливо стучали шаги. Они не догоняли его, но и не отставали. Как будто те, кто бежал следом, знали: рано или поздно Сомов всё равно остановится.
У края деревни он увидел мальчика с ведром. Тот стоял на дороге и ждал.
— Сколько у вас голосов? — спросил мальчик.
Сомов пробежал мимо.
Дома вдруг затихли. Шаги тоже.
Он уже добрался до машины, когда услышал за спиной:
— Дедушка?
Это был голос Петра, его погибшего брата. Того самого, которого Сомов слышал в Глухой Пади.
Он замер.
— Петя?
В тетради на этом месте чернила расплылись, но следующие строки сохранились.
«Я ответил. Только одно слово. Хотел убедиться, что это не он. Конечно, это был не он».
После этой записи страницы оказались вырваны. Последний лист начинался посреди фразы:
«…девяти часов. Он говорит, что дом пустой. Но по ночам из колодца слышно, как кто-то медленно поднимается по лестнице. Я не знаю, в каком именно колодце он был. Их тут было много, а в темноте я слышал со всех сторон».
Дальше стояли несколько неровных строк:
«Нельзя отвечать, даже если зовут те, кого любил».
«Я слышу Петю в коридоре».
«Сегодня не пойду проверять».
Последняя запись
Последнюю страницу тетради я обнаружил между задней обложкой и обрывком карты. Запись была сделана другим почерком — возможно, рукой архивного работника, который после смерти Сомова разбирал его вещи.
«Павел Аркадьевич не вернулся из поездки. Машину нашли у дороги в Сухие Колодцы. Дверца со стороны водителя была открыта, ключи лежали в замке.
На заднем сиденье обнаружен портфель. В портфеле тетради и карта района. На карте красным карандашом обведены Глухая Падь, Бережки и Сухие Колодцы. Между ними проведена дорога, которой нет на официальных картах.
Отметить населённые пункты как нежилые.
Примечание: в районном архиве при проверке документов слышал, как из шкафа кто-то спросил: “Павел Аркадьевич, это вы?” Не ответил».
Тетради я вернул в коробку и закрыл её на ключ.
В тот же вечер в архиве погас свет. Я вышел в коридор, чтобы проверить щиток, и услышал за дверью хранилища тихий стук.
Один раз.
Потом второй.
— Кто там? — спросил я, хотя никого не ждал.
Из темноты донёсся голос моей сестры. Она умерла, когда мы были детьми.
— Ты скоро? Я одна.
Я не ответил.
Стук повторился, уже совсем близко.
А затем из-за двери кто-то тихо, терпеливо произнёс моё имя.
