Списан по ранению Криминальный нуар Террорист терпит поражение в схватке с инвалидом майором Есиповым,который бросает вызов террористу Джабару, захватившему заложников. Узнайте о смертельной схватке изувеченного
Дождь барабанил по ржавому навесу автобусной остановки, когда Есипов в третий раз проверил сообщение на дешевом телефоне. Пальцы плохо слушались, левая рука мерзла даже в перчатке, хотя стоял всего лишь октябрь. «Здание МВД. Тридцать шесть заложников. Абдель Джабар». Он перечитал это уже, наверное, раз сто. В последние годы такие сообщения он получал с болезненной регулярностью, словно вселенная решила наказывать его за то, что он выжил.
Новость о захвате разнеслась по городу за сорок минут. Есипов узнал чуть раньше — старые связи работали быстрее официальных каналов. Здание окружили, перекрыли кварталы, подогнали спецтехнику. Журналисты уже облепили периметр, как голодные чайки. Начальник городского УВД давал пресс-конференцию, обещал решить ситуацию в рамках закона и без лишних жертв. Звучало привычно и фальшиво: такие фразы Есипов слышал десятки раз — в Беслане, в Норд-Осте, в бесчисленных локальных захватах, названия которых так и не попали в федеральные сводки.
Сам Есипов не должен был там быть. Два года назад его списали по ранению, комиссовали с унизительной формулировкой «ограниченно годен в тыловых частях», хотя какая там ограниченная годность: после того взрыва в Махачкале у него отказала левая почка, осколок вошел в позвоночник, но каким-то чудом не задел спинной мозг, зато раздробил нервные окончания так, что левая половина тела теперь жила отдельной, замедленной жизнью. Тремор, потеря чувствительности, иногда — внезапные спазмы, от которых он ронял чашки, ключи, оружие. Из спецназа его вышвырнули с благодарственной грамотой и крошечной пенсией. Жена ушла еще раньше, не выдержав его возвращений с операций, когда он сутками молчал, глядя в одну точку, или орал во сне на невидимых противников.
Он и Абдель Джабар познакомились семь лет назад в пыльном Грозном, где тогда еще капитан Есипов вел группу захвата, а Джабар умудрялся уходить у него из-под носа снова и снова. Они изучили друг друга до молекул: повадки, тактику, слабые места. Джабар знал, что Есипов всегда жертвует снайперской позицией ради скорости штурма; Есипов знал, что Джабар никогда не взрывает здание сразу, если есть возможность поиграть с переговорщиками. Это была странная, извращенная близость. И сейчас, стоя под проливным дождем с чужим телефоном в руке, Есипов точно знал: Джабар не просто захватил здание. Он захватил его так, чтобы выманить именно Есипова.
Потому что у боевика сдали нервы еще в тот раз, в Дагестане, когда при штурме погиб его двенадцатилетний сын. Джабар не был безумцем в классическом смысле — он был расчетливым, хладнокровным тактиком. Но горе, смешанное с религиозным экстазом и многолетней ненавистью, превратило его в нечто иное. В нечто, что уже не боялось смерти, но очень хотело сначала поквитаться.
Есипов сунул телефон в карман и захромал к метро. Дома он открыл сейф, который не открывал два года. Там лежали старые карты, наградное оружие, несколько гранат — сувениры, которые он не сдал при увольнении по чистой случайности. Пистолет Макарова с глушителем кустарного производства. И армейская аптечка с ампулами морфина — на случай совсем сильных болей. В последнее время такие случаи наступали все чаще.
План созрел не сразу. Есипов не собирался идти на официальный штурм — его бы никто и не пустил. Командование операцией взял на себя ФСБ, подключили московских переговорщиков, развернули полевой штаб. Все шло по утвержденным протоколам, по методичкам, которые писали в тихих кабинетах люди, никогда не державшие в руках оружия под огнем. Джабар предъявил требования: вывод войск из зоны конфликта, освобождение соратников из тюрем. Требования были заведомо невыполнимы и служили лишь дымовой завесой. Настоящая цель, по данным радиоперехвата, была проста: дождаться темноты и начать расстреливать заложников по одному в прямом эфире. Съемочная группа у боевиков уже была развернута. Трансляцию планировали через спутниковый телефон в даркнет.
Есипов знал здание МВД как свои пять пальцев. Когда-то он проходил там стажировку, еще в девяностых, когда все было по-другому и инструктаж проводили ветераны афганской войны. Здание старое, сталинской постройки, с толстенными стенами, лабиринтом подвалов и одним серьезным упущением: вентиляционные шахты, спроектированные еще до войны, имели скрытые ревизионные люки, о которых не знали даже местные инженеры. Зато знал Есипов — когда-то они с коллегами использовали эти ходы для учебных тревог. Позже, после ремонта, люки заварили, но один остался — в подвальном помещении архива, который по документам числился затопленным и опечатанным.
Он добрался до здания к полуночи, когда дождь превратился в ледяную морось, а оцепление немного ослабло из-за смены караула. Есипов знал и это — в два ночи у людей падает концентрация, и даже самые бдительные охранники начинают клевать носом. Он двигался вдоль теплотрассы, ориентируясь по памяти и по едва различимым ориентирам: вот здесь был пожарный гидрант, здесь — мусорные баки, которые не вывозили уже неделю. Воняло прелой листвой и бензином.
Люк оказался на месте — заросший кустарником, полускрытый грудой строительного мусора, но целый. Замок проржавел, однако поддался после нескольких ударов монтировкой. Есипов спустился в темноту, чувствуя, как ноет поясница и как левая нога начинает предательски неметь. В подвале стояла вода — не по колено, но чувствительно. Пахло плесенью, мазутом и чем-то химическим. Он включил фонарик и двинулся по узкому коридору, сверяясь с нарисованной от руки схемой. Через пятнадцать метров — поворот налево, еще через десять — лестница технического назначения, ведущая на первый этаж.
Где-то наверху, над головой, слышались голоса, шаги, иногда — приглушенный плач. Боевики расположили заложников в актовом зале, это было ясно из радиопереговоров. Охрана — шесть человек, вооруженных автоматическим оружием, плюс сам Джабар и как минимум два смертника с поясами шахидов. Классическая тактика, рассчитанная на то, что штурмовая группа, увидев пояса, замешкается, и этого замешательства хватит, чтобы привести взрывчатку в действие. Схема изучена, описана в учебниках, но от того не менее эффективна.
Однако Есипов не собирался штурмовать актовый зал. Его цель была куда конкретнее: технический этаж, где размещался распределительный узел связи и энергоснабжения. Джабар, как любой грамотный командир, запитал систему видеонаблюдения и связь через резервный генератор, расположенный в подвале. Но основной кабель оптоволокна проходил именно через техэтаж. Отрубив его, Есипов лишал боевиков внешней связи — той самой, через которую они собирались транслировать казни, и через которую сейчас вели переговоры с федералами, умело манипулируя их страхом и нерешительностью.
Добравшись до лестницы, он столкнулся с первой проблемой: пролет был заминирован растяжкой. Есипов замер, ощупывая лучом фонарика тонкую леску, протянутую поперек ступеней на высоте голени. Мина МОН-50 была заботливо прикручена к перилам хомутами — кустарно, но эффективно. Обезвредить ее можно было, но требовалось время и устойчивые руки, а руки у Есипова сейчас тряслись сильнее обычного — то ли от холода, то ли от напряжения, то ли от подступающего приступа. Он стиснул зубы, сделал два глубоких вдоха и полез в аптечку. Морфин обжег вену знакомым холодком, через три минуты тремор немного утих, возвращая контроль над пальцами. Это было временное решение, он знал: потом накатит откат, и боль вернется утроенной. Но «потом» еще нужно было дожить.
С растяжкой он справился за двенадцать минут — аккуратно перерезал леску с двух сторон, заблокировал взрыватель, снял мину и осторожно положил ее в нишу за трубой. Теперь путь наверх был открыт. Есипов поднялся на техэтаж, стараясь ступать бесшумно, но спина все равно хрустела, а хромота стала заметнее — действие морфина было неравномерным, часть мышц расслаблялась, часть оставалась в спазме.
Техэтаж представлял собой узкий коридор с трубами, кабелями и редкими тусклыми лампами. Главный узел находился в конце — железный шкаф с опечатанной дверцей. Есипов подошел ближе, уже предвкушая, как перерубит кабель, и тогда Джабар окажется отрезанным от мира, дезориентированным, вынужденным действовать в информационном вакууме, и…
— Майор, — произнес голос из темноты. — Я ждал тебя.
Есипов замер. Говорили по-русски чисто, почти без акцента, но он узнал этот голос мгновенно — слишком много раз слышал его на допросах, записях перехватов и однажды, семь лет назад, в Грозном, после короткого боя, когда они столкнулись лицом к лицу на развалинах девятиэтажки.
Из тени вышел Абдель Джабар. Он был невысок, худощав, с аккуратной бородой и совершенно спокойными глазами. В руках — пистолет Стечкина с уже свинченным глушителем. За спиной угадывались еще двое — молодые парни с автоматами, нервные, но обученные. Один держал Есипова на мушке, второй снимал на камеру мобильного телефона. Значит, все-таки трансляция будет. Просто не такая, как планировалось изначально.
— Я знал, что ты придешь, — продолжил Джабар почти дружелюбно. — Знал с самого начала, когда выбирал это здание. У тебя же здесь стажировка была, верно? Ты знаешь каждый угол. Я специально оставил этот люк незаметно открытым. И растяжку на лестнице поставил так, чтобы ты ее нашел и обезвредил. Ты предсказуем, майор. Слишком предсказуем.
Есипов молчал, просчитывая варианты. Пистолет в кобуре под мышкой, но выхватить он не успеет — левая рука не та, да и трое против одного. Гранаты в рюкзаке — но пока расстегнешь молнию, его изрешетят. Морфин еще действовал, но мозг уже начинал работать с лихорадочной четкостью, которая всегда приходила в моменты критической опасности. Ему пятьдесят два, он инвалид, уволенный со службы, с букетом хронических болезней и клинической депрессией. Против него — один из самых разыскиваемых террористов региона и двое его подручных. Расклад, прямо скажем, не в его пользу. Но Джабар допустил одну ошибку — он думал, что знает Есипова. А на самом деле он знал прежнего Есипова, того, который действовал по уставу, жертвовал снайперскими позициями и всегда предпочитал штурм переговорам. Сейчас перед ним стоял человек, которому было нечего терять. Совсем.
— Ты умный, Джабар. Умнее многих, — медленно произнес Есипов, чтобы выиграть время. — Но есть одна вещь, которой нет в твоих расчетах.
— Какая же? — улыбнулся боевик. — Скажи, пока мы снимаем. Это будет красиво. Финал нашей истории. Я знаю, что ты не сумеешь выстрелить первым — у тебя рука дрожит, тебя комиссовали по ранению. Ты думаешь, мы не отслеживали твою биографию? Ты нам как родной, майор.
Есипов слабо улыбнулся в ответ. Пальцы левой руки нащупали в кармане маленький цилиндрик — светошумовую гранату, которую он прихватил из сейфа скорее по инерции, чем по плану. Обычная «Заря», оглушающая и ослепляющая на пять-шесть секунд. Если бросить правильно, этого хватит, чтобы уйти с линии огня. Но сам он тоже ослепнет — очков-то нет. И глушитель на пистолете Джабара означает, что стрелять он будет не задумываясь.
— Ты не учел одну простую вещь, — сказал Есипов, делая полшага вперед, чтобы оказаться чуть ближе к тени от распределительного шкафа. — Ты рассчитывал на панику. На стандартные протоколы, на предсказуемость властей. На то, что спецназ будет действовать по методичке, а переговорщики станут тянуть время. Ты построил всю операцию на том, что мир устроен рационально. Но я больше не часть этого мира. Я не служу в спецназе. У меня нет начальников, я не обязан согласовывать свои действия с кем бы то ни было. Я инвалид, частное лицо, которое проникло в здание через подвал. А частное лицо, Джабар, — это самая непредсказуемая вещь на свете. Ты думаешь, что загнал меня в ловушку, а на самом деле ты сам загнал себя. Потому что теперь у тебя нет выбора: убить меня — и лишиться главного козыря. Ведь я здесь неофициально, и моя смерть ничего не даст тебе в переговорах — ты не сможешь торговаться трупом частного лица. А не убить — я продолжу мешать. Я уже отключил твой спутниковый ретранслятор, пока поднимался. Да, тот самый, в вентиляции над архивом. Проверь, если не веришь.
Джабар чуть прищурился. Легкий кивок — и один из боевиков отступил назад, скрываясь в темноте, чтобы проверить связь. Это дало Есипову две, может, три секунды. Второй парень продолжал снимать, но его внимание раздвоилось. Сам Джабар все еще держал пистолет направленным в грудь майору, но теперь в его взгляде промелькнула тень сомнения.
Есипов знал, что ретранслятор он не трогал — он вообще не знал, где тот находится. Это был блеф чистой воды. Но Джабар, при всей своей гениальности, был параноиком, а параноики всегда проверяют информацию, даже ложную. Трех секунд хватило.
Есипов рванул чеку светошумовой гранаты зубами и выронил ее прямо под ноги, одновременно падая влево, за широкую чугунную трубу отопления. Грохот и вспышка разорвали темноту. Даже закрыв глаза, он увидел яркую белизну сквозь веки; в ушах зазвенело так, словно ударили колоколом по голове. Но он знал, что и Джабару сейчас не лучше. Ориентируясь по памяти, Есипов выхватил пистолет и, не открывая глаз, сделал два выстрела в направлении, где только что стоял боевик с камерой. Попал или нет — не имело значения. Главное — заставить их искать укрытия, сбить темп.
Когда он разлепил веки, картина была именно такой, как он рассчитывал: Джабар полулежал у стены, тряся головой, его пистолет был направлен куда-то в потолок. Один боевик корчился на полу, зажимая раненое плечо — видимо, все-таки зацепило. Второго, ушедшего проверять ретранслятор, еще не было. Есипов рванулся вперед неловким, хромающим движением, почти упал, но удержался. В три шага он оказался рядом с Джабаром и ударил его рукояткой пистолета в висок — не смертельно, но достаточно, чтобы отключить на минуту-другую. Затем развернулся к раненому бойцу:
— Где пояса? Где смертники?
Парень хрипел что-то на смеси русского и арабского, пуская кровавые пузыри. Есипов наклонился ближе, перехватил пистолет здоровой правой рукой. Повторять не пришлось — парень выдохнул: «У сцены. Там, с заложниками. Будут взрывать, если штурм…»
Есипов выругался. Именно этого он и боялся. Смертники среди заложников — классика, но оттого не менее страшная. Впрочем, теперь у него был элемент неожиданности. Он достал телефон, который все еще работал в режиме радиоприемника, и настроился на частоту федерального штаба. Голос руководителя операции звучал устало и напряженно: переговоры зашли в тупик, Джабар не отвечает на вызовы, есть предположение, что он начал ликвидацию заложников. Штурмовая группа была готова войти в здание в любую минуту.
— Отставить штурм, — произнес Есипов в эфир, четко, по слогам. — Говорит майор Есипов, бывший сотрудник Центра. Я в здании, на техническом этаже. Джабар нейтрализован, один боевик ранен, второй скрылся в подвале. Смертники — в актовом зале, среди заложников, готовы к самоподрыву. Повторяю: отставить штурм. Дайте мне десять минут.
В эфире повисла тишина. Потом — голос, кажется, замначальника управления: «Есипов? Какого черта? Ты не допущен…» Но второй голос, более властный, перебил его: «Десять минут. Ни секундой больше. Действуй. Конец связи».
Есипов сунул телефон в карман, подхватил автомат раненого боевика — АКС с подствольным гранатометом, — и двинулся к лестнице, ведущей в актовый зал. Тело ныло, левая нога отказывала, и он чувствовал, что держится только на адреналине. Морфин закончился, следующая ампула лежала в рюкзаке, но сейчас не было времени на уколы. Он шел по коридору, опираясь о стену, и мысленно прокручивал то, что знал о смертниках. Обычно это либо фанатики, напичканные психотропами, либо запуганные заложники, которых обманом или силой заставили надеть пояс. В любом случае, у них есть кнопка, и они нажмут ее при малейшем признаке опасности. Значит, нужно убедить их не нажимать. Как? Ответа не было.
Зал находился на первом этаже, большая комната с высокими окнами, сейчас заложенными мешками с песком и занавешенными тяжелыми портьерами. Вдоль стен сидели люди — мужчины и женщины, некоторые с детьми. Всего тридцать шесть человек. По периметру стояли четверо боевиков. Еще двое, в тяжелых жилетах с торчащими проводами, сидели прямо на сцене, обхватив колени руками. Их лица были бледными и отрешенными, словно они уже не принадлежали этому миру.
Есипов вошел через боковую дверь, держа автомат стволом вниз, но на изготовку. Боевики дернулись, но, увидев вместо Джабара незнакомого хромого человека в штатском, замешкались. Эти несколько секунд спасения Есипов использовал полностью. Он не стал стрелять. Вместо этого он громко, четко, хорошо поставленным голосом произнес:
— Ваш командир обезврежен. Спутниковая связь отключена. Здание окружено, штурм начнется с минуты на минуту. Но я предлагаю другое. Я гарантирую вам жизнь и справедливый суд. Всем, кроме смертников. А им я гарантирую только одно: их семьи не будут уничтожены ответным ударом. Потому что если пояса взорвутся, федералы сотрут ваши аулы в порошок. Вы это знаете не хуже меня.
Молодые боевики переглянулись. Их было четверо против одного, но они были дезориентированы, растеряны, лишены командира. Один из них что-то гортанно спросил по-арабски, второй ответил. Есипов не понимал языка, но тон уловил — сомнение, почти паника. Он медленно положил автомат на пол и поднял руки. Жест был рассчитанным, театральным, но действенным. Один из боевиков, видимо старший в группе, опустил ствол.
А потом один из смертников на сцене закричал. Высокий, срывающийся голос, полный ужаса и экстаза одновременно: «Аллах велик!» — и его палец дернулся к кнопке на поясе.
