Сентябрь тысяча девятьсот семьдесят седьмого года выдался на Южном берегу Крыма таким густым, медовым и безветренным, что море у каменных волнорезов Приморска не качало волну, а тяжело дышало, словно расплавленное бутылочное стекло, пахнущее йодом, перезрелым инжиром и горячей галькой.
Поезд «Москва — Симферополь» опоздал на сорок минут, а потом еще полтора часа старенький междугородний троллейбус «Шкода» с открытыми настежь форточками полз через Ангарский перевал, надрывно гудя мотором на крутых виражах среди буковых лесов и виноградников.
Старший инспектор Московского уголовного розыска майор Глеб Сергеевич Кольцов вышел на конечной остановке у приморской автостанции в одиннадцать утра. На нем был светло-серый чешский костюм из лавсана, который в Москве перед отъездом казался вполне легким, а здесь, под отвесным южным солнцем, мгновенно превратился в филиал Сандуновских бань. Перекинув пиджак через локоть, держа в другой руке небольшой фибровый чемоданчик и сетку-авоську с двумя пачками дефицитного индийского чая «Со слоном» (подарок жены для крымских коллег), сорокапятилетний майор с удовольствием вдохнул густой воздух, в котором мешались запахи кипарисовой смолы, жареной черноморской барабульки из прибрежного павильона и сладкого дыма папирос «Беломорканал».
Вообще-то в Приморск Кольцов приехал не по командировочному предписанию, а по самой что ни на есть законной профсоюзной путевке в ведомственный санаторий «Волна». Двадцать лет выслуги на Петровке, тридцать восемь, два ранения и настоятельные рекомендации полкового врача «прогреть старый плеврит и попить виноградного сока без пистолета под мышкой» наконец увенчались двадцатью четырьмя днями полного покоя.
Но, как выяснилось ровно через пять минут, покой майору Кольцову в этом сезоне не полагался даже по решению месткома.
Прямо у чугунной тумбы с расписанием катеров, вытирая клетчатым платком багровый затылок и нервно поглядывая на часы «Победа», стоял невысокий плотный капитан милиции в летней белой рубашке с коротким рукавом и при галстуке, возле которого притулился канареечно-желтый милицейский «газик» с синей полосой на борту.
Увидев высокого, чуть сутуловатого человека с спокойными серыми глазами, седыми висками и характерной московской выправкой, капитан бросился к нему как к родному:
— Товарищ майор! Глеб Сергеевич Кольцов? Из Москвы?
Кольцов остановился, поставил чемоданчик на горячий асфальт и с легким подозрением прищурился:
— Допустим, Кольцов. Только я, капитан, в отпуске. У меня даже удостоверение на дне чемодана между плавками и томиком Сименона зарыто.
— Глеб Сергеевич, родненький, да какое там море, когда у нас такое ЧП союзного масштаба! — взмолился капитан, крепко пожимая руку москвича обеими ладонями. — Начальник УВД области полковник Горенко сегодня в семь утра лично с вашей Петровкой по ВЧ связывался! Генерал ваш сказал: «Кольцов сейчас на троллейбусе к вам с перевала спускается, перехватывайте на автостанции, приказ об отзыве из отпуска на трое суток подпишем задним числом с добавлением пяти дней к путевке!». Я капитан Журба, Петр Иванович, старший оперуполномоченный здешнего горотдела. Садитесь в машину, товарищ майор, тут до Старой бухты пять минут езды, по дороге введу в курс дела!
Кольцов тяжело вздохнул, посмотрел с тоской на синюю полоску моря за белой балюстрадой набережной, где беззаботные курортники в соломенных шляпах пили холодное пиво из пузатых кружек, и полез на переднее сиденье раскаленного на солнце «газика».
— Ну давай, Петр Иванович, выкладывай свое ЧП союзного масштаба. Только без эмоций, по порядку.
Капитан Журба вырулил с площади в узкую улочку, утопающую в тени старых платанов и олеандров, и заговорил быстро, но толково:
— Значит так, Глеб Сергеевич. Живет у нас на Мысе Цикад в старинном особняке девятнадцатого века — тут все этот дом знают как «Дачу с грифонами» — профессор Илья Макарович Берсенев. Человек заслуженный, семьдесят два года, старейший археолог-античник, лауреат Государственной премии. Полвека копал Херсонес, Пантикапей и Ольвию. И была у него дома личная, официально зарегистрированная в Министерстве культуры коллекция: так называемый «Малый Ольвийский клад» — двенадцать уникальных золотых предметов скифо-греческой работы четвертого века до нашей эры: пектораль малая, перстни-печатки с геммами, серьги в виде крылатых сфинксов и фиала. Вещи бесценные, в октябре коллекция по дарственной профессора должна была уехать на постоянную экспозицию в Москву, в Пушкинский музей, а оттуда — на выставку в Париж.
— Так. И когда ее взяли? — деловито спросил Кольцов, сразу забывая про плавки и санаторий.
— Сегодня ночью, между полуночью и шестью часами утра! — Журба ударил ладонью по баранке. — Но как взяли, Глеб Сергеевич, — уму непостижимо! Это не просто кража со взломом, это какая-то мистика из романа Конан Дойла! Ни одного следа взлома, сейф открыт родным ключом, который всю ночь пролежал в наглухо запертом изнутри кабинете под головой у самого хозяина, сигнализация не пискнула, а во дворе под окнами всю ночь до рассвета гуляла злейшая сторожевая овчарка, которая чужого человека в клочья рвет за десять шагов!
Машина круто повернула вверх по серпантину, ведущему на высокий скалистый мыс, поросший вековыми крымскими соснами и кипарисами, и остановилась у массивных кованых ворот, на каменных столбах которых сидели два высеченных из белого инкерманского известняка крылатых грифона.
Глава первая: Кабинет за тремя замками и спящий пес
Усадьба профессора Берсенева стояла над самым обрывом, на высоте тридцати метров над шумным прибоем. Это был причудливый двухэтажный дом в мавританском стиле с плоской кровлей, узкими стрельчатыми окнами, увитыми диким виноградом и глицинией, и большой застекленной верандой, выходившей на море.
Во дворе, у каменного бассейна с золотыми карпами, под тенью раскидистого инжира уже сидели за плетеным столиком четверо обитателей дома, с которыми работал молодой следователь прокуратуры в белой сорочке. Чуть поодаль у вольера лежал огромный восточноевропейский овчар по кличке Аякс, лениво помахивая хвостом при виде знакомого участкового.
Кольцов оставил чемоданчик в машине, поздоровался с местными сыщиками и первым делом поднялся с капитаном Журбой по внутренней мраморной лестнице на второй этаж — в святая святых дома, кабинет профессора.
Кабинет представлял собой просторную угловую комнату с высокими книжными шкафами до потолка, уставленными античными амфорами, гипсовыми слепками и папками с раскопов. Два окна выходили прямо на отвесный тридцатиметровый скальный обрыв к морю — там не то что человек без альпинистского снаряжения, там и горная коза не смогла бы зацепиться за гладкий отвесный известняк, да и кованые железные решетки, вмурованные в каменную кладку сто лет назад, были совершенно целы и покрыты нетронутой вековой паутиной.
Единственная дверь в кабинет из коридора второго этажа была дубовой, обитой листовым железом, с внутренним засовом и английским замком повышенной секретности.
В углу кабинета, за тяжелой бархатной портьерой, стоял старинный двустенный немецкий сейф фирмы «Франц Гарни» весом в сорок пудов, намертво привинченный анкерными болтами к каменной капитальной стене. Тяжелая дверца сейфа была распахнута настежь. На верхней полке, обитой темно-синим сукном, сиротливо белели двенадцать выгоревших контуров на бархате — там, еще вчера вечером, лежали в специальных гнездах золотые украшения Ольвийского клада.
На нижней же полке сейфа в полном порядке лежали пачки сберегательных облигаций, три тысячи рублей наличными в банковской упаковке и золотые наградные часы профессора — вор не тронул ни единой советской купюры, забрав только античное золото!
Сам хозяин дома, профессор Илья Макарович Берсенев — высокий, сухой старик с благородной седой бородкой клинышком, в чесучовом кителе и с валидолом под языком, — сидел тут же в кожаном кресле у письменного стола. Руки ученого мелко дрожали на набалдашнике трости.
— Расскажите мне вчерашний вечер по минутам, Илья Макарович, — тихо и уважительно попросил Кольцов, присаживаясь напротив старика и внимательно оглядывая комнату своим цепким, запоминающим каждую мелочь взглядом. — Кто знал, что клад находится в сейфе, и как открывается этот немецкий сундук?
— О том, что коллекция до отправки в Москву хранится здесь, знали все, кто бывал в доме в этом месяце, — глухо ответил профессор. — Две недели назад мы делали полную фотофиксацию и описание вещей для каталога Министерства культуры. Но открыть «Франц Гарни» постороннему невозможно, товарищ майор! У него двойная защита: сначала нужно набрать четырехзначный буквенный шифр на двух латунных дисках, а затем повернуть в скважине оригинальный двухбородчатый ключ. Шифр знал только я один на всем белом свете. А единственный ключ я уже двадцать лет ношу на серебряной цепочке вот здесь, на шее, вместе с ключом от входной двери кабинета!
Старик расстегнул верхнюю пуговицу кителя и вытянул из-под рубашки толстую серебряную цепь, на которой висели два сложных фигурных ключа.
— Вчера в десять вечера, — продолжал Берсенев, — мы пили на веранде вечерний чай. В половине одиннадцатого я поднялся сюда, в кабинет, чтобы поработать перед сном с корректурой статьи. Я открыл сейф своим ключом, чтобы сверить прорисовку геммы на перстне Афродиты с оригиналом — все двенадцать предметов золота были на месте, я держал лоток в руках! В одиннадцать тридцать я убрал лоток обратно в сейф, запер его на два оборота, сбросил буквенный шифр, запер входную дверь кабинета изнутри не только на замок, но и на стальной засов-щеколду, выпил свой обычный стакан теплого молока с медом, который мне приносит на ночь племянница, и лег спать вот на этот диван — когда я работаю допоздна, я всегда сплю здесь, в кабинете.
— И как вы спали? — спросил Кольцов, переводя взгляд на стоявший на краю письменного стола пустой граненый стакан в мельхиоровом подстаканнике, на дне которого виднелся белесый ободок высохшего молока.
— Спал на удивление тяжело, словно в воду провалился, — нахмурился профессор. — Проснулся в семь утра оттого, что солнце бьет в глаза, а в голове шумит. Смотрю: дверь кабинета по-прежнему заперта изнутри на засов, ключ на шее под рубашкой на месте, окна закрыты на шпингалеты изнутри… Подхожу к углу за портьерой, чтобы достать папку, — а сейф открыт настежь, и лотка с Ольвийским золотом нет!
Кольцов подошел к двери кабинета и внимательно осмотрел массивный внутренний засов.
Засов был старинным, кованым, ходил в плотных железных скобах — ни малейшей царапины от струны или магнита, ни щели между полотном двери и косяком, куда можно было бы просунуть тонкую стальную линейку снаружи. Если засов был задвинут изнутри, войти через эту дверь из коридора не смог бы даже сам Гарри Гудини.
Затем майор подошел к письменному столу, осторожно, через носовой платок поднял подстаканник со стаканом из-под молока и понюхал донышко. Сквозь сладковатый запах липового меда и прокисшего молока отчетливо пробивалась легкая, характерная аптечная горчинка.
— Петр Иванович, — обернулся Кольцов к капитану Журбе. — Стаканчик этот упакуйте в бумагу и бегом в лабораторию к токсикологам. Рупь за сто даю — там на стенках барбитал или ноксирон в лошадиной дозе. И у пса Аякса во дворе миску с вечерней кашей проверьте: оттого ваш грозный цербер и спал всю ночь без задних ног, что ему в ужин полтаблетки того же снотворного подмешали.
— Но помилуйте, Глеб Сергеевич! — растерянно развел руками Журба. — Если профессора усыпили молоком, а он сам заперся в кабинете изнутри на засов в одиннадцать тридцать и уснул — как же вор вошел в запертую на засов комнату, снял у спящего старика с шеи ключ, узнал секретный шифр, открыл сейф, вынес золото и, уходя, снова запер дверь на внутренний засов изнутри?! Ведь в комнате больше ни одной двери нет, а за окнами — отвесная скала в тридцать метров!
Кольцов не ответил. Он стоял у открытого сейфа «Франц Гарни», достав из кармана пиджака маленькую четырехкратную лупу, и с каким-то странным, сосредоточенным интересом изучал два латунных диска кодового замка, на которых по кругу были выгравированы буквы латинского алфавита, и пол под сейфом.
— Скажите, Илья Макарович, — не оборачиваясь, спросил сыщик. — Вы ведь когда вчера вечером в одиннадцать часов открывали сейф, вы за письменным столом перед этим что-то правили в рукописи?
— Да, я выправлял чертежи раскопа черной тушью и тонким рейсфедером, — удивился старик. — Даже палец указательный себе перепачкал, когда перо чистил. А почему вы спрашиваете?
— Да так, любопытная картина получается, — пробормотал Кольцов, убирая лупу в карман и аккуратно соскребая лезвием перочинного ножа на чистый листок бумаги крошечную серую крошку, прилипшую к нижнему ободку латунного диска под буквой «М». — Ну что ж, с железками в этой комнате мне всё более или менее ясно. Пойдемте-ка вниз, в сад, познакомимся с вашими домочадцами и гостями. Ведь молоко и собачья каша сами по себе снотворным не заправляются — это работа домашняя, уютная.
Глава вторая: Четыре портрета в тени инжира
В ночь кражи на территории «Дачи с грифонами», помимо самого профессора Берсенева, находились ровно четыре человека.
Кольцов не стал устраивать суровых допросов с протоколом — он присел на садовую скамейку у бассейна, закурил сигарету «Столичные», с удовольствием подставляя лицо легкому морскому бризу, и завел с обитателями дачи неспешный, почти курортный разговор.
Первой в списке шла племянница и домоправительница профессора — тридцатипятилетняя Алла Викторовна Берсенева, высокая, статная брюнетка с холодными красивыми глазами и нервными, тонкими пальцами, на которых она то и дело прокручивала массивное серебряное кольцо с бирюзой. Именно она вела все хозяйство старика, готовила еду и вчера в одиннадцать вечера наливала на кухне тот самый стакан теплого молока с медом.
— Вы подозреваете меня, товарищ майор? — с горькой, чуть театральной усмешкой спросила Алла Викторовна, поправляя шелковую шаль на плечах. — Очень логично. Только подумайте сами: зачем мне красть у дяди коллекцию, которая через месяц официально уходит в государственный музей, если дядя Илья еще в прошлом году составил завещание, по которому после его смерти вся эта дача в Приморске стоимостью в пятьдесят тысяч рублей и его личные сбережения целиком отходят мне одной? Рисковать тюрьмой ради музейных побрякушек, которые невозможно продать ни в одной скупке Советского Союза, — я похожа на сумасшедшую? К тому же стакан с молоком я вчера оставила на подносе в столовой на десять минут, пока ходила во двор кормить Аякса! В столовую в это время заходил кто угодно!
Вторым собеседником был личный секретарь и аспирант профессора — двадцативосьмилетний Вадим Круглов, худощавый, очкастый молодой человек в модной нейлоновой рубашке и джинсах «Техас», который жил в боковой комнате первого этажа и помогал старику готовить монографию к печати.
При виде милиции аспирант потел, поминутно снимал и протирал очки платочком, но на вопросы отвечал сбивчиво и горячо:
— Я в столовую заходил в одиннадцать часов только за графином с водой! А потом всю ночь до четырех утра сидел у себя в комнате на первом этаже и печатал на машинке «Эрика» библиографический указатель! Спросите у кого угодно — машинка стучала на весь нижний этаж до самого рассвета! И вообще, откуда я мог знать шифр от сейфа Ильи Макаровича?! Он когда сейф открывал, даже меня всегда просил выйти в коридор!
Третьим человеком в доме был посторонний гость, приехавший из Ленинграда неделю назад по командировке Министерства культуры специально для оформления передаточных актов и специальной упаковки коллекции перед отправкой в Москву, — старший эксперт-реставратор по благородным металлам Аркадий Борисович Ланской.
Это был холеный, невозмутимый мужчина лет сорока восьми, с аккуратно подстриженными седыми усиками, в безупречной кремовой паре и с мягкими, кошачьими манерами столичного антиквара.
— Я человек приезжий и сугубо технический, Глеб Сергеевич, — спокойно развел руками Ланской, стряхивая пепел с длинной папиросы «Герцеговина Флор» в раковину мидии на столе. — Мое дело — взвесить каждый предмет на аптекарских весах, составить паспорт сохранности, уложить в пломбируемый кофр и сдать фельдъегерям в понедельник. Вчера вечером после чая я в половине одиннадцатого ушел в свою гостевую комнату в садовом флигеле — у меня разыгралась мигрень от южного давления. Принял таблетку пирамидона и спал до восьми утра. А что касается снотворного… У Аллы Викторовны в домашней аптечке в ванной комнате первого этажа на средней полке открыто стоят два пузырька венгерского «Ноксирона», которые выписали профессору в прошлом месяце от бессонницы. Любой из находящихся здесь мог взять оттуда две таблетки за секунду.
И наконец, четвертым обитателем усадьбы был старый садовник и истопник Трофим Кузьмич, глуховатый семидесятилетний старик в полосатой морской тельняшке под парусиновой безрукавкой, который жил в сторожке у ворот и следил за садом и виноградником еще с пятидесятых годов.
— Я в барские хоромы по ночам не ходок, гражданин начальник, — пробасил дед Трофим, опираясь на черенок садовых ножниц. — Мое дело — ворота в десять вечера на цепь запереть да калитку на берег проверить. Всю ночь у меня в сторожке свет горел, я сети старые подшивал. Ни через ворота, ни через забор со стороны улицы ни одна душа сегодня ночью не лазила и со двора ничего не выносила — там вдоль стены сухая галька насыпана, по ней кот пройдет — и то за версту слыхать, как камни гремят!
Когда опрос закончился и обитателям дачи разрешили разойтись по своим комнатам под присмотром постового милиционера у ворот, капитан Журба присел рядом с Кольцовым на бортик бассейна и мрачно посмотрел на плавающих в зеленоватой воде золотых карпов.
— Заколдованный круг, Глеб Сергеевич! — вздохнул местный оперативник. — Мы утром с собакой из розыска и тремя понятыми перерыли каждый квадратный метр этого участка: и флигель Ланского, и комнату аспиранта, и сторожку деда, и чердак, и подвал с винными бочками, и даже клумбы в саду щупами протыкали! Золота в доме и в саду нет! Со двора ночью никто не выходил — это подтверждает и постовой ГАИ, который всю ночь дежурил на развилке единственной дороги с мыса в ста метрах от ворот. И самое главное — как преступник проник в запертый изнутри на железный засов кабинет на втором этаже?!
Кольцов задумчиво посмотрел вверх, на белую мавританскую стену дома, где под самой плоской крышей поблескивали на солнце стекла профессорского кабинета, а затем перевел взгляд на темневшие в саду аккуратные ряды виноградных шпалер и кипарисов.
— Знаешь, в чем твоя ошибка, Петр Иванович? — тихо сказал московский сыщик, поднимаясь со скамьи и отряхивая брюки. — Ты веришь в то, что преступление совершено после того, как профессор заперся изнутри в своем кабинете в половине двенадцатого ночи и выпил молоко со снотворным.
Журба моргнул:
— То есть как?! Но ведь Илья Макарович сам клянется, что в одиннадцать вечера, перед тем как запереть дверь и лечь спать, он открывал сейф и своими глазами видел и трогал руками все двенадцать золотых предметов Ольвийского клада! Мы же не можем подозревать самого семидесятидвухлетнего академика в том, что он сам у себя украл коллекцию, которую сам же подарил государству?!
— Профессор Берсенев говорит чистую правду — он честнейший старик и действительно в одиннадцать часов вечера убирал в сейф лоток с двенадцатью золотыми предметами, — мягко улыбнулся Кольцов. — И дверь кабинета сегодня ночью никто снаружи не открывал, и в окно по отвесной скале никто не лазил. Вору вообще не нужно было входить в кабинет профессора после одиннадцати тридцати ночи!
— Но как же тогда… Почему же утром сейф оказался открытым, а золото исчезло?! — окончательно потерял дар речи капитан.
— А вот для того, чтобы ответить на этот вопрос и найти место, где прямо сейчас спрятан наш Ольвийский клад, мы с тобой, Петр Иванович, сейчас не в кабинеты пойдем, а сначала заглянем на пять минут в садовый флигель к товарищу Ланскому и в комнату к аспиранту Круглову, а потом прогуляемся с тобой к морю. Уж больно мне хочется посмотреть, чем тут у вас в Приморске люди на досуге занимаются.
Глава третья: Черная тушь, гипсовая пудра и старый краболов
В течение следующего часа действия майора Кольцова казались капитану Журбе совершенно загадочными и не имеющими прямого отношения к поиску двенадцати килограммов музейного золота.
Сначала москвич попросил профессора Берсенева еще раз показать ему серебряную цепочку с ключами на шее и внимательно, через ту же четырехкратную лупу, осмотрел бородки ключа от сейфа и латунные диски кодового замка, после чего попросил следователя прокуратуры аккуратно снять отпечатки пальцев не со всей дверцы сейфа (которая была предусмотрительно протерта), а с внутренней стороны тяжелой бархатной портьеры, закрывавшей нишу с сейфом, и с корешков верхнего ряда книг на стеллаже прямо над диваном, где спал профессор.
Затем Кольцов спустился в комнату молодого аспиранта Вадима Круглова на первом этаже.
На столе у окна действительно стояла портативная пишущая машинка «Эрика», а рядом лежала стопка отпечатанных ночью листов библиографии. Кольцов потрогал ленту машинки, заглянул в мусорную корзину под столом, откуда извлек скомканный листок копировальной бумаги и пустую картонную коробочку из-под импортных сигарет «Мальборо», после чего задумчиво покачал головой:
— Эх, молодежь, молодежь… Дешевые страсти, дорогие ошибки.
А после этого сыщик направился через сад в маленький каменный флигель у виноградника, где жил командированный из Ленинграда эксперт-реставратор Аркадий Борисович Ланской.
В комнате Ланского царил педантичный, музейный порядок. На рабочем столе под зеленой лампой стоял открытый деревянный ящичек с реставрационными инструментами: ювелирные пинцеты, флакончики с дистиллированной водой, мягкие беличьи кисточки, баночка с чистым белым зубоврачебным воском и коробочка с тончайшим медицинским тальком для протирки перчаток. В углу стояли два больших фанерных ящика с надписью «Государственный музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина», наполненные мягкой древесной стружкой и ватой для предстоящей в понедельник упаковки коллекции.
Кольцов вежливо поговорил с Ланским о погоде в Ленинграде, между делом обратил внимание на стоявшие у порога резиновые пляжные тапочки-«мыльницы» эксперта, в рифленой подошве которых застрял мелкий ракушечник и бурая водоросль-зостера, и на висевший на спинке стула дорогой замшевый пиджак, на правом локте которого виднелось едва заметное белесое пятнышко, похожее на след от побелки или мела.
Выйдя из флигеля в сад, Кольцов остановился у обрыва, откуда вниз к узкой полоске каменистого дикого пляжа и старому деревянному лодочному сараю на сваях вела крутая, вырубленная в известняке лестница в сто двадцать ступеней.
— А что там внизу в сарае, Петр Иванович? — спросил майор, указывая рукой на плещущееся у свай зеленоватое море. — Лодка у профессора есть?
— Лодки давно нет, Илья Макарович ее три года назад пионерам отдал, — ответил Журба. — Там под настилом сарая в воде только старые железные садки для устриц и крабов висят на цепях да ржавые якоря со времен войны валяются. Место глухое, со стороны города вдоль берега не пройдешь — скалы в воду уходят, только сверху по этой лестнице из сада и можно спуститься. Но мы же там утром с участковым смотрели: на досках сухо, замка нет!
— На досках сухо, говоришь? — усмехнулся Кольцов, глядя на белую известняковую пыль на перилах лестницы. — А ведь кто-то сегодня на рассвете по этой лесенке вниз-вверх бегал, и не просто купаться, а с тяжелым грузом в руках: вон на крутом повороте у скалы, где ступенька узкая, человек локтем о выступ известняка притерся, чтобы равновесие удержать, — ворсинки светло-коричневой замши на камне остались. Пошли-ка вниз, капитан, да захвати с собой двух ребят покрепче и багор подлиннее!
Внизу, у самой воды, в тени нависающей тридцатиметровой скалы стоял покосившийся дощатый эллинг, сквозь щели пола которого плескалась прозрачная, прохладная морская волна глубиной метра в полтора.
Кольцов вошел внутрь сумрачного сарая, пахнущего йодом, крабами и мокрой ржавчиной, опустился на одно колено у квадратного проема в досках настила, откуда в воду уходили три толстые, обросшие зеленой тиной и черноморскими мидиями железные цепи от старых крабовых вершей.
Майор внимательно осмотрел все три ржавых железных кольца, за которые цепи крепились к дубовой балке под полом. На двух первых кольцах слой бурой ржавчины и сухой соли был нетронутым с весны. А вот на третьем, самом дальнем кольце в темном углу под стенкой, ржавчина на внутренней грани металла была свежесбита до стального блеска, а на мокром дереве балки валялся обрывок бурой водоросли-зостеры, поднятой со дна!
— Тяни третью цепь, Петр Иванович! — скомандовал Кольцов.
Капитан Журба с молодым оперативником вдвоем ухватились за скользкую от водорослей цепь и с натугой вытянули из полутораметровой глубины на дощатый пол тяжелую круглую железную корзину-краболовку, сплетенную из толстой проволоки.
Внутри краболовки, привязанный капроновым шнуром ко дну под слоем камней и пучков травы, лежал герметичный, запаянный в три слоя плотного медицинского полиэтилена и обмотанный серой изолентой сверток размером с посылочный ящик!
Когда Кольцов надрезал перочинным ножом угол полиэтилена, в полутемном лодочном сарае вдруг вспыхнул такой ослепительный, живой, не подвластный двум с половиной тысячам лет солнечный огонь скифского золота, что даже видавший виды капитан Журба невольно снял фуражку и выдохнул шепотом:
— Мать честная… Малый Ольвийский клад! Все двенадцать предметов! До единого перышка на сфинксах целы!
— А вот теперь, Петр Иванович, — очень серьезно сказал майор Кольцов, аккуратно заворачивая угол пленки обратно, — ни слова никому наверху о том, что мы нашли золото. Оставь одного оперативника здесь с пистолетом в засаде, а мы с тобой поднимемся в дом и соберем всех наших пятерых героев в кабинете у профессора. Потому что в этом деле у нас не один преступник, а очень интересный дуэт, в котором каждый думал, что обвел вокруг пальца всех остальных!
Глава четвертая: Секрет открытого сейфа и фальшивое золото
Через двадцать минут в угловом кабинете на втором этаже усадьбы стояла напряженная тишина.
Профессор Берсенев сидел в своем кресле у стола, рядом с ним с независимым видом устроилась племянница Алла Викторовна, у книжного шкафа нервно переминался с ноги на ногу аспирант Вадим Круглов, а в кресле у окна, закинув ногу на ногу, спокойно курил свою «Герцеговину Флор» ленинградский эксперт Аркадий Борисович Ланской. У дверей застыл капитан Журба со следователем прокуратуры.
Майор Кольцов подошел к распахнутому немецкому сейфу в углу и повернулся лицом к собравшимся.
— Прежде чем я назову человека, который похитил Малый Ольвийский клад, — негромко начал Глеб Сергеевич, — я хочу объяснить вам главное чудо сегодняшней ночи: почему дверь кабинета утром была заперта на засов изнутри, а сейф оказался открытым настежь, хотя в комнату после одиннадцати тридцати вечера действительно никто не входил.
Все взгляды устремились на московского сыщика.
— Дело в том, — продолжал Кольцов, — что когда преступник вчера вечером подсыпал снотворное в стакан молока профессора и в миску собаки во дворе, он рассчитывал на самый простой и логичный вариант: что Илья Макарович, как обычно, выпьет молоко внизу в столовой или наверху при незапертой двери, уснет крепким сном, после чего вор спокойно войдет в кабинет, снимет у спящего старика с шеи ключ и откроет сейф. Но вчера вечером произошла накладка, которая едва не разрушила весь план преступника: Илья Макарович унес молоко с собой в кабинет и, прежде чем выпить его, запер дверь изнутри на кованый железный засов, который невозможно открыть снаружи никакими отмычками!
Аспирант Круглов у шкафа вдруг судорожно сглотнул и побледнел как полотно, а эксперт Ланской удивленно приподнял одну бровь.
— Казалось бы, план рухнул — в комнату до утра не попасть! — Кольцов сделал шаг вперед. — Но почему же тогда утром Илья Макарович обнаружил сейф открытым, а коллекцию пропавшей? А давайте посмотрим на факты. Вчера в одиннадцать часов вечера, когда Илья Макарович работал за столом с чертежами и испачкал указательный палец правой руки черной тушью, он подошел к сейфу, открыл его, проверил золотую коллекцию, убрал обратно и запер сейф. Если бы после этого, ночью, к сейфу подходил другой человек и набирал шифр на латунных дисках, то черная тушь, оставленная пальцем профессора на четырех секретных буквах шифра, неизбежно стерлась бы или смазалась чужими пальцами или перчатками! Однако я полчаса назад осмотрел диски через лупу: четкие отпечатки пальца самого Ильи Макаровича в черной туши лежат поверх латуни нетронутыми именно на тех последних буквах, на которых он сбросил шифр вчера вечером! Никто, кроме самого профессора Берсенева, к ручке и дискам этого сейфа после одиннадцати вечера не прикасался!
— Что за чепуху вы несете, товарищ майор?! — возмущенно вскочил с кресла старый академик, лицо его пошло красными пятнами. — Я что же, по-вашему, сам во сне встал, открыл сейф и выбросил бесценное скифское золото в окно в море?!
— В окно вы ничего не выбрасывали, Илья Макарович, — мягко остановил его Кольцов. — И во сне вы не ходили. Всё гораздо проще и одновременно тоньше. Сейф утром был открыт потому, что сегодня в семь утра, проснувшись с тяжелой, затуманенной после сильного снотворного головой, вы открыли его сами по многолетней утренней привычке, но из-за ретроградной амнезии и спутанности сознания, которую вызывает большая доза «Ноксирона» у пожилого человека в первые десять минут после пробуждения, тут же забыли о том, что сами повернули ключ минуту назад, а увидев внутри пустую полку без золота, испытали сильнейший шок, который окончательно стер из памяти эту механическую манипуляцию!
Профессор опустился обратно в кресло, растерянно хватаясь за лоб:
— Постойте… Ведь и правда, когда я проснулся, у меня в голове был такой туман, я подошел к углу… Господи, неужели я сам повернул ключ утром?! Но если я сам открыл сейф в семь утра при запертой изнутри двери — куда же делось золото из запертого сейфа, которое я своими глазами видел там в одиннадцать вечера?!
И вот тут майор Кольцов повернулся и посмотрел прямо в спокойные, чуть прищуренные глаза ленинградского эксперта Аркадия Борисовича Ланского.
— А настоящего золота Ольвийского клада вчера в одиннадцать вечера в вашем сейфе уже не было, Илья Макарович! — звонко и четко произнес сыщик. — То, что вы вчера вечером держали в руках на синем бархатном лотке при неярком свете настольной лампы и приняли за свою коллекцию, было высочайшего класса гальванопластической копией из позолоченного свинцово-оловянного сплава, которую еще позавчера днем во время плановой реставрационной чистки и взвешивания предметов подменил старший эксперт Министерства культуры Аркадий Борисович Ланской!
В кабинете разорвалась немая бомба. Папироса в пальцах Ланского вдруг переломилась пополам, осыпав табаком его кремовые брюки.
— Это… это возмутительная клевета! — голос ленинградского гостя сразу потерял всю свою бархатную вальяжность, став резким и визгливым. — Какая еще гальванопластика?! Если бы в сейфе лежали копии, то куда же они тогда делись из запертого кабинета за эту ночь?! Почему утром полка в сейфе оказалась пустой?! Вы сами себе противоречите, майор!
— Ничуть не противоречу, Аркадий Борисович, — усмехнулся Кольцов. — В этом-то и заключается вся прелесть вашего с господином Кругловым невольного соавторства! Вы готовили эту операцию в Ленинграде полгода с тех самых пор, как узнали, что вас назначат экспертом по приемке Ольвийского клада. Вы лучший специалист по античной торевтике, у вас на руках были все обмеры и слепки коллекции Берсенева с прошлых выставок. В своей закрытой мастерской вы заранее изготовили двенадцать точных по весу и виду гальванических муляжей, покрытых сусальным золотом. Ваш план был гениально прост: позавчера во время официального обмера вы подменили подлинники на копии, зная, что подслеповатый Илья Макарович без специальных реактивов и пробирного камня подмену дома не заметит. А в понедельник вы собирались спокойно запечатать эти фальшивки в музейный кофр сургучными печатями и отправить поездом в Москву! Подмену обнаружили бы в Пушкинском музее только через две недели при подготовке к Парижу, когда выяснить, на каком этапе — здесь, в поезде или в московском хранилище — подменили коллекцию, было бы уже невозможно!
Кольцов перевел взгляд на побелевшего, вжавшегося в книжный шкаф аспиранта Вадима Круглова и племянницу профессора Аллу Викторовну:
— Но вы не учли одного, Аркадий Борисович: в этом доме созрел второй, домашний заговор! Наш юный ученый Вадим Круглов, который за последний год тайно проиграл в Сочи и Ялте в подпольных катранах на преферансе и бегах больше десяти тысяч рублей и которому карточные шулера поставили срок расчета до конца сентября, при поддержке влюбленной в него Аллы Викторовны решил банально выкрасть коллекцию дяди за три дня до приезда фельдъегерей!
Алла Викторовна ахнула и закрыла лицо руками, а Круглов медленно сполз по стенке шкафа на стул.
— Вчера вечером, — продолжал Кольцов, — когда Илья Макарович в одиннадцать часов достал лоток из сейфа, Круглов с Аллой Викторовной уже подсыпали «Ноксирон» в молоко и собачью кашу. А чтобы не мучиться ночью с секретным шифром сейфа, Вадим Круглов в одиннадцать пятнадцать, когда молоко еще стояло в столовой, зашел в кабинет к профессору под предлогом отдать отпечатанные листы, отвлек старика вопросом у окна и за три секунды прилепил снизу под стопорный зубец ригеля открытого сейфа кусочек обычного серого скульптурного воска вперемешку с гипсом! Профессор в одиннадцать тридцать толкнул дверцу сейфа, повернул ключ вхолостую, сбросил диски шифра — будучи уверенным, что сейф заперт, хотя ригели в пазы не вошли! — заперся изнутри на засов, выпил молоко со снотворным и лег на диван.
— Но засов на двери кабинета! — прошептал потрясенный профессор Берсенев. — Ведь дверь утром была заперта на засов изнутри! Как же Вадим вошел ко мне?!
— А он и не выходил от вас в одиннадцать тридцать, Илья Макарович! — просто ответил Кольцов. — Когда вы перед сном пошли на две минуты за ширму умыться и переодеться в пижаму, Вадим Круглов не вышел в коридор, а просто хлопнул впустую входной дверью, изобразив уход, и спрятался здесь же, в кабинете, за тяжелой угловой портьерой рядом с сейфом! Вы вышли из-за ширмы, сами своими руками задвинули внутренний засов на двери, выпили молоко с «Ноксироном» и через десять минут уснули мертвым сном! А в своей комнате внизу Круглов заранее поставил на магнитофон «Весна» закольцованную запись стука пишущей машинки, чтобы все в доме думали, будто он всю ночь печатает за стеной!
Капитан Журба хлопнул себя по лбу:
— Вот это номер! Значит, он уже был внутри, когда засов закрыли!
— Именно так, — кивнул Кольцов. — Дождавшись полуночи, когда профессор крепко уснул, Круглов вышел из-за портьеры, на которой остались отпечатки его потных ладоней и пепел от его дефицитных сигарет «Мальборо», спокойно потянул на себя незапертую дверцу сейфа и забрал бархатный лоток с двенадцатью предметами. Выходить через дверь кабинета и открывать засов он не стал — чтобы утром все ломали голову над «чудом запертой комнаты» и не подумали на домашних! Вместо этого он подошел к высокому книжному шкафу у внутренней стены, за которым проходит старое широкое вентиляционное окно в соседнюю кладовку для швабр, просунул узелок с золотом через фрамугу под потолком в кладовку, где его приняла стоявшая на стремянке с той стороны Алла Викторовна, а сам вылез через эту же верхнюю фрамугу следом, сбив локтем пыль с верхнего ряда энциклопедий!
Майор выдержал паузу и с тонкой, ироничной улыбкой посмотрел на застывшего в кресле эксперта Ланского:
— Но представьте себе ужас наших домашних похитителей, когда в час ночи в комнате Круглова они развернули добычу, попробовали надпилить край одного массивного золотого браслета надфилем для проверки пробы и увидели под тончайшей золотой фольгой обыкновенный серый свинец! Они поняли, что кто-то украл настоящее золото до них! Перепугавшись до смерти, что утром обнаружат пропажу и всех арестуют за кражу, в которой им достался только свинец, Круглов в два часа ночи в панике подбросил мешочек с фальшивыми копиями прямо под дверь флигеля господину Ланскому — мол, забирай свои железяки обратно, мы знаем, что это твоих рук дело!
Лицо Ланского перекосилось от ненависти, когда он взглянул на дрожащего аспиранта.
— А когда сегодня в шесть утра Аркадий Борисович Ланской вышел на крыльцо своего флигеля и увидел на коврике возвращенные ему гальванические копии, — закончил майор Кольцов, — он понял, что в доме ночью произошла кража из сейфа, сейчас приедет милиция с собаками и обыском, и если у него во флигеле в потайном двойном дне упаковочного ящика найдут настоящий Ольвийский клад, а рядом — комплект фальшивок, то ему конец! И тогда товарищ Ланской в шесть часов пятнадцать минут утра, пока все спали, сложил настоящее скифское золото в герметичный полиэтиленовый мешок, сбежал в пляжных тапочках по крутой лестнице с обрыва в старый лодочный сарай — при этом испачкав локоть своего замшевого пиджака об известняковую скалу и набрав в подошвы тапочек донной травы-зостеры — и утопил сверток на полутораметровой глубине в старой железной краболовке на цепи, рассчитывая забрать его через месяц, когда следствие зайдет в тупик!
Кольцов повернулся к дверям кабинета и негромко сказал:
— Заносите вещественные доказательства, товарищи.
Дверь отворилась, и младший лейтенант внес в кабинет и поставил на письменный стол перед профессором мокрый полиэтиленовый сверток, из которого на синее сукно легли двенадцать сияющих древним, нетленным светом шедевров Ольвийского золота, а следом капитан Журба выложил из портфеля изъятый десять минут назад из сливного бачка в умывальнике флигеля Ланского второй мешочек — с двенадцатью точно такими же по форме, но погнутыми и надпиленными на свинцовом срезе фальшивками.
Профессор Илья Макарович Берсенев дрожащими руками взял со стола подлинную золотую пектораль со сфинксами, прижал ее к груди, а затем посмотрел на племянницу Аллу, на аспиранта и на опустившего голову Ланского с такой бездонной человеческой горечью, которая была страшнее любого милицейского протокола:
— Господи боже мой… Полвека я выкапывал эту красоту из сырой земли по крупицам, чтобы оставить ее людям и родине, а вы… вокруг нее, как пауки в банке, из-за грошей и жадности… Уведите их отсюда, товарищ майор, я не могу на них смотреть.
Эпилог: Пять дней к путевке и ставрида на причале
Вечером следующего дня, когда все протоколы очных ставок были подписаны, задержанные этапированы в следственный изолятор Симферополя, а спасенный Ольвийский клад под усиленной охраной фельдъегерей благополучно отбыл скорым поездом в Москву в целости и сохранности, майор Глеб Сергеевич Кольцов наконец-то сидел на самом краю деревянного рыбацкого пирса санатория «Волна».
На нем уже не было жаркого лавсанового костюма — на нем были старые добрые тренировочные брюки, легкая тенниска и соломенная шляпа за рубль двадцать, купленная в курортном киоске.
В руках Кольцов держал длинное бамбуковое удилище с самодуром из десяти блестящих крючков с цесариными перышками, которое ему одолжил капитан Журба, сидевший тут же рядом на складном брезентовом стульчике с бидончиком для рыбы и бутылкой холодного крымского «Рислинга» в авоське, опущенной на веревочке прямо в прозрачную морскую воду.
Солнце медленно садилось за черную зубчатую корону горы Ай-Петри, окрашивая тихую бухту, белые корпуса здравниц и далекий силуэт теплохода «Грузия» на рейде в мягкие персиковые и сиреневые тона. С танцплощадки парка сквозь шум прибоя доносился бархатный голос Муслима Магомаева из репродуктора, певший про синюю вечность.
Поплавок дернулся и пошел вглубь. Кольцов с улыбкой взмахнул удилищем, и на солнце серебряной гирляндой засверкали сразу четыре упитанные черноморские ставридки.
— Вот это по-нашему, по-муровски, Глеб Сергеевич! — радостно крякнул капитан Журба, снимая трепещущую рыбу с крючков в бидончик. — Полковник наш слово сдержал: только что из управления звонили — вам к отпуску официально прирезали пять суток сверх путевки и благодарность в приказе по министерству объявили! Только скажите мне по секрету, как сыщик сыщику: что вас в самую первую минуту в кабинете профессора насторожило, когда вы еще ни про воск в сейфе, ни про краболовку под сараем не знали?
Кольцов аккуратно забросил леску обратно в темнеющую, золотистую от заката воду, достал из пачки сигарету и спокойно улыбнулся:
— А в самую первую минуту, Петя, меня насторожило то, что вор забрал из открытого сейфа музейное золото, которое в Советском Союзе невозможно сбыть без риска сесть к стенке в первый же день, но оставил на нижней полке три тысячи рублей наличными без номеров и пачку облигаций трехпроцентного займа на предъявителя! Настоящий вор, залезший ночью в сейф ради наживы, деньги взял бы в первую очередь. А не взять наличные из открытого сейфа мог только тот, кто забирал из сейфа улику против самого себя — или тот, кто думал, что берет золото, а с наличными связываться побоялся, чтобы не выдать домашнюю кражу мелочевкой. В нашем деле, Петр Иванович, главное — всегда смотреть не на то, что украли, а на то, что почему-то оставили на месте.
Он положил удилище на деревянные перила пирса, прищурился на гаснущий за морем багровый край крымского солнца и с наслаждением расправил плечи. Отпуск наконец-то начинался по-настоящему.
