Смешной рассказ о нереальном персонаже, который пугает британских подростков до дрожи. Узнайте, кто скрывается в тумане, и смейтесь до слёз — читайте!
Летние каникулы в графстве Уилтшир всегда пахли мокрой травой, угольным дымом из чьей-то дальней трубы и скукой, густой, как свежесваренный мармелад. Именно поэтому семнадцатилетний Томас Финч, тощий парень с вечно растрёпанной шевелюрой и привычкой иронично приподнимать одну бровь, так отчаянно не хотел ехать к бабушке. Но родители, утомлённые его круглосуточным зависанием в телефоне, были непреклонны. Бабушкин дом — старый фермерский коттедж с покосившейся живой изгородью — встретил его запахом сырости и лаванды.
На четвёртый день пребывания Томас обнаружил, что сигнал мобильной сети в радиусе трёх миль отсутствует как явление, а все разговоры сводятся к обсуждению соседских томатов и загадочного шума в сарае. Единственным доступным развлечением оставался паб «Гусь и Крыжовник», где собирались местные подростки. В первый же вечер, потягивая безвкусный лимонад, Томас услышал то, что заставило его скептически фыркнуть в стакан.
Его новая знакомая, пятнадцатилетняя Иззи Грейвс — девчонка с короткой стрижкой и умными, чуть насмешливыми глазами, дочь местного ветеринара, — сидела на шатком барном стуле, драматично понизив голос.
— …и после третьего удара колокола на башне Святого Альдреда он появляется в тумане. Восемь футов ростом, с рогами не то быка, не то старого оленя. Глаза горят, как фары. И этот запах… — она придвинулась, изображая предельно серьёзный вид, но уголки губ предательски подрагивали, — запах палёной карамели.
Томас поднял бровь. Это был тот самый скептический жест, который он оттачивал перед зеркалом в ванной.
— Восемь футов, значит. И палёной карамели. А борода у него из чипсов, случайно, не растёт? — поинтересовался он с видом человека, разоблачившего глобальный заговор.
— Смейся-смейся, — хмыкнул Маркус, шестнадцатилетний крепыш с лицом человека, который большую часть жизни провёл, таская сено. — Восемь человек из округи уже жаловались, что видели его возле канала. Неделю назад трое старшеклассников из Марсдена приезжали ночью к старой мельнице, чтобы снять видео. Через час примчались в участок с трясущимися руками и разбитым фонарём.
— И что констебль? — лениво поинтересовался Томас, разглядывая свои ногти.
— А что констебль? — фыркнула Иззи. — Сказал, что это газовые испарения с болот, игра света и буйная фантазия, подогретая дешёвым сидром.
— Разумный человек.
— Разумный? — возмутилась Иззи. — Констебль Пинтер верит в призраков, но считает, что их нужно уважать и не лезть к ним без спросу.
Через два дня Томас, к собственному изумлению, оказался втянут в «ночное дежурство» у старой мельницы. Иззи, обладавшая талантом превращать любую авантюру в вопрос чести, заявила, что если он такой скептик, пусть докажет это делом. И вот теперь они сидели в кустах, поедая бутерброды с ветчиной и слушая, как где-то в канале квакают лягушки.
В ту ночь ничего не произошло. Абсолютно ничего. Только комары, сырость и разочарованное ворчание Маркуса, который надеялся хотя бы на болотный огонёк.
Потом было следующее дежурство, и ещё одно. Томас постепенно начал находить в этом странное удовольствие. Местные рассказы оказались куда увлекательнее, чем он ожидал. В «Гусе и Крыжовнике» по вечерам собирались свидетели — или симулянты, как подозревал Томас, — и смаковали детали. Старый фермер Уизерс клялся, что видел «Чёрного Джонни» ещё в восьмидесятых, когда тот вылез из канала и вежливо попросил прикурить. Его жена уточняла, что попросил он не прикурить, а «одолжить фонарь до утра», и у неё есть фотография, но она никак не может её найти. Пятнадцатилетняя Полли с соседней фермы утверждала, что существо посмотрело ей в окно, постучало когтем по стеклу и сообщило, что «пора менять батарейку в датчике дыма». Подростки из Марсдена, когда их удалось разговорить, рассказали, что тварь не гналась за ними, а, наоборот, отбежала сама, когда они закричали. И ещё у неё, кажется, была хромота на левую ногу.
Томас выслушивал всё это с каменным лицом, но по ночам, лёжа в скрипучей постели в бабушкином доме, ловил себя на том, что прислушивается к каждому шороху за окном. Скептицизм — штука хрупкая, особенно в темноте.
— Послушай, — сказал он однажды Иззи, когда они вдвоём шли по тропинке вдоль канала, — а не может это быть какой-нибудь чудак в костюме? Ну, знаешь, как эти… как их… фурри. Или просто местный сумасшедший, который пугает подростков ради развлечения.
— Восемь футов ростом и с горящими глазами? — скептически переспросила Иззи.
— Ну, рост можно раздуть от страха. Глаза — фонарь на голове, например. Олени пугаются света, вот и…
— Томас, — перебила Иззи спокойно, но в голосе её прозвучало что-то странное, — я знаю, что ты приезжий и считаешь нас деревенщиной. Но тут дело серьёзнее. Люди пропадают.
— Кто пропал?
— Никто не пропал, — призналась она, секунду помолчав, — но могли бы. И ещё мелочь. Восемь лет назад констебль Пинтер вместе со своим братом ходил к мельнице «просто проверить». Они вернулись через час мокрые, грязные и не разговаривали друг с другом два года.
Томас хотел съязвить, но передумал. Что-то в её тоне заставило его промолчать.
Поворотный момент наступил в субботу. Был тот редкий вечер, когда туман поднимался от канала особенно густыми клубами, а луна стояла круглая и жёлтая, как голова сыра. Томас, Иззи и Маркус снова дежурили у старой мельницы. На этот раз с ними был Пол Дрисколл, семнадцатилетний сын владельца местного гаража, прихвативший с собой отцовскую видеокамеру, и его младшая сестра Милли — двенадцатилетнее создание, читавшее слишком много комиксов про охотников за привидениями.
Они расселись на старом каменном парапете моста, свесив ноги к воде. Туман двигался так, словно жил своей жизнью — завивался спиралями, обтекал камыши, стелился по поверхности канала.
— Я читала, — начала Милли тоном знатока, — что такие существа появляются, когда открывается портал между мирами. И если его коснуться, можно попасть в другое измерение, где все кошки умеют говорить.
— Помолчи, пожалуйста, — попросил Маркус, вглядываясь в туман.
— А ещё, если его имя назвать три раза в полнолуние, он придёт, — не унималась Милли.
— Так, всё, хватит! — Иззи хлопнула ладонью по каменному парапету. — Мы здесь не имена называть, а собирать доказательства.
— Или их отсутствие, — пробормотал Томас, вглядываясь в экран телефона, показывавший отсутствие сети.
Прошёл час. Милли начала зевать. Маркус тихо возился с фонариком, проверяя батарейки. Томас, чтобы согреться, прохаживался по мосту, насвистывая мотив из старого сентиментального фильма. Пол настраивал камеру, бормоча что-то о тумане, конденсирующемся на объективе.
А потом это началось.
Сначала — запах. Резкий, сладковатый, безошибочно узнаваемый. Запах палёной карамели. Томас замер. Иззи медленно подняла голову. Точно такой же запах, как в рассказах. Он висел в воздухе, плотный и липкий.
— Кто-то сжёг десерт? — прошептал Пол, и его голос сорвался.
Затем — звук. Медленный, ритмичный, тяжёлый. Хлюпанье. Как будто кто-то огромный и невероятно тяжёлый выбирался из воды. Шаги по влажной земле. Шлёп… шлёп… шлёп…
Туман в конце моста сгустился, потемнел. И из него начал вырисовываться силуэт.
Он действительно был огромен. Даже Томас, мысленно насмехавшийся над «восемью футами», почувствовал, как ледяная волна ползёт от копчика к затылку. Существо возвышалось над ними, широкоплечее, массивное, с головой, увенчанной двумя изогнутыми рогами. В мути не было видно ни глаз, ни черт — только тёмный силуэт, но именно его неопределённость и пугала сильнее всего. Оно стояло неподвижно, в двадцати ярдах от них, и смотрело.
Пауза длилась, как вечность. Томас слышал, как зубы Милли выстукивают дробь, как Маркус шёпотом повторяет «господи, господи, господи».
— Свет, — прошептала Иззи одними губами. — Пол, включи свет.
Пол судорожно нажал кнопку фонарика. Луч прорезал туман, высветив… пустоту. Ничего. Луч скользнул правее — снова пусто. Левее — туман просто клубился. Существо исчезло.
В ту же секунду сзади, со стороны мельницы, раздался оглушительный, издевательский, совершенно нечеловеческий крик. Он походил на смесь ослиного рева, скрипа несмазанной двери и бульканья воды в трубе. Подростки подпрыгнули. Милли завопила. Пол выронил камеру. Маркус, по его собственному позднему признанию, «едва не сделал то, о чём потом пришлось бы молчать всю жизнь».
Следующие полчаса превратились в сюрреалистическую гонку. Они бежали по тропинке вдоль канала, а позади в тумане периодически возникал силуэт — то ближе, то дальше, исчезал за деревьями, появлялся на мостике, отражался в тёмной воде. Один раз Томасу показалось, что он увидел его прямо перед собой, в трёх шагах, и он различил совершенно отчётливо, невероятно, до смешного глупую деталь: на ногах у существа были обычные резиновые сапоги. Огромные, забрызганные грязью, но именно резиновые сапоги, какие носят фермеры. В следующую секунду силуэт растворился в тумане.
Домой они добрались в состоянии, близком к истерике. Бабушка Томаса, разбуженная шумом, вышла на крыльцо в бигуди и с чугунной сковородкой в руке, готовая защищать внука от кого бы то ни было. Она усадила дрожащих подростков на кухне, поставила чайник и затопила старую печку.
— Ну, рассказывайте, — потребовала она, разливая какао по кружкам. — И не вздумайте врать, Томас Финч, я тебя с детства насквозь вижу, у тебя уши краснеют, когда ты сочиняешь.
И они рассказали. Сбивчиво, перебивая друг друга, с подробностями про запах карамели, крик, исчезновение. Бабушка слушала молча, помешивая что-то в кастрюле, из которой пахло почему-то жжёным сахаром. Томас заметил это и замер.
— Бабушка, — осторожно спросил он, — а что это у тебя там, на плите?
— Павлова, — ответила она не оборачиваясь, — меренговый торт, не мешай.
— А почему… сахар… подгорел?
— Сахар я карамелизую для украшения, — спокойно объяснила бабушка. — Дай человеку чай допить, потом будешь свои полицейские допросы устраивать.
На следующий день всё было тихо. Но разговоров в деревне прибавилось втрое. Пол утверждал, что камера запечатлела «нечто» — на видео, по его словам, был виден смазанный силуэт, очень похожий на человека в длинном плаще с коровьими рогами на голове. Маркус клялся, что слышал, как существо шептало его имя. Милли нарисовала картинку, на которой чёрное нечто с рогами протягивало ей связку бананов, — картинку сочли «высокохудожественной и показательной». Иззи молчала. Томас тоже — он привык переваривать информацию.
Через два дня он решил поговорить с констеблем Пинтером. Констебль оказался большим, грузным мужчиной с огромными рыжими бакенбардами и добрыми, усталыми глазами. Он выслушал Томаса, тяжело вздохнул и откинулся на спинку потёртого кресла в своём тесном участке, где на стене висел старый календарь с фотографией королевы.
— Ты, парень, приезжий, так что объясняю один раз, — начал он медленно, постукивая пальцами по столу. — За свою жизнь я видел достаточно странного, чтобы не отрицать ничего. Но это, — он сделал большие глаза, — эта история с «Чёрным Джонни» тянется ещё с тысяча девятьсот восьмидесятого года. Тогда двое подростков клялись, что на них напал огромный рогатый зверь возле старой мельницы. Один из них, кстати, потом стал… э-э… профессиональным иллюзионистом. Выступал в Лондоне. А второй — мой покойный брат.
— Ваш брат? — переспросил Томас.
— Он говорил, что его ударили по затылку. Врачи нашли шишку. И след копыт на земле. На следующий день пошел дождь, всё смыло. — Констебль развел руками. — С тех пор это случается. Нечасто, раз в несколько лет. Подростки видят, пугаются, история обрастает деталями. Потом всё стихает. Никого не загрызли, не утащили в болото. Даже ни одного серьёзного заявления от родителей не поступало. Я бы сказал, что это просто… э-э… местная традиция.
— Восемь футов росту, рога, горящие глаза — и это традиция? — не сдавался Томас.
— А ты видел его?
— Видел.
— Сколько футов?
Томас замешкался.
— Ну… шесть? Может, семь. Я не мерил. Он в тумане был.
Констебль усмехнулся в усы.
— А брат мой говорил — четыре. Говорил — «ниже меня на полголовы». И что рога у него были такие… — он помахал руками над головой, — как у лося. А те подростки из Марсдена говорили — как у барана. Понимаешь, к чему я?
— К тому, что все врут?
— К тому, что все видят своё, — поправил констебль. — Люди пугаются не существа, а собственных фантазий.
Томас вернулся к Иззи. Та сидела на скамейке возле ветеринарной клиники, откусывала от яблока и задумчиво смотрела на закат.
— Я говорил с Пинтером, — сообщил Томас, присаживаясь рядом.
— И?
— Он считает, что это городская легенда, которую подростки сами поддерживают. Что страх рисует подробности.
— А ты что думаешь? — Иззи повернула к нему голову, и в её глазах читался неподдельный интерес.
— Я думаю, что бежал от кого-то по сырой тропинке, и этот кто-то носил резиновые сапоги, — признался Томас. — И я хочу выяснить, кто именно.
Иззи улыбнулась:
— Тогда завтра идём на мельницу. Только по-настоящему. Не сидеть и ждать, а искать.
На следующую ночь они снова были у канала. Вчетвером — без Милли, которую заперли дома родители, зато с Полом, который захватил новую камеру с ночным режимом съёмки. Они добрались до мельницы, старого полуразрушенного здания с пустыми окнами. Внутри пахло сырой гнилью, пылью и немного — автомобильным маслом.
— Смотри, — прошептала Иззи, направив фонарик на землю.
Они увидели следы. Чёткие, свежие. Резиновый протектор. Большой размер.
— Размер взрослый, — пробормотал Пол, снимая следы на камеру. — Ну, не коровий же.
Томас наклонился, рассматривая отпечаток. След вёл от входа к дальней стене, где дверь была завалена старыми ящиками. Он шагнул туда, и в этот момент снова почувствовал его. Запах палёной карамели. Только теперь — более резкий. Совсем близко.
Из темноты раздался голос. Низкий, рокочущий, с лёгким деревенским акцентом:
— Вы опять пришли.
Все четверо замерли. Сердце Томаса сделало кульбит. Пол выронил камеру — та с тошнотворным стуком упала в пыль. Маркус попятился. Иззи, к её чести, не отступила ни на шаг, только сжала фонарик так, что побелели костяшки.
— К-кто ты? — выдавил Томас, и его голос прозвучал до отвращения жалко.
Из темноты раздался тяжёлый вздох. Потом ещё один. И из-за груды ящиков вышел… человек. Обычный. Среднего роста, сгорбленный, в старом непромокаемом плаще, на голове — шляпа с широкими полями, на ногах — те самые резиновые сапоги. В руках он держал палку с двумя прибитыми корягами, отдалённо напоминавшими по форме рога.
Но Томас смотрел не на это. Он смотрел на лицо. Это был Джордж Портер, местный почтальон. Вернее, бывший почтальон, вышедший на пенсию три года назад. Тот самый старичок, который по утрам покупал молоко в магазинчике миссис Брэддок, а по воскресеньям продавал собственноручно вырезанные деревянные ложки на ярмарке. Тот самый, который однажды помог Иззи вытащить кошку из канавы.
— Мистер Портер? — прошептала Иззи, и в её голосе было больше потрясения, чем за все предыдущие дни.
Старик смущённо почесал затылок.
— А можно было сделать вид, что вы меня не узнали? — поинтересовался он с досадой.
Повисла тишина, в которой было слышно, как где-то капает вода с потолка. Томас медленно опустился на деревянный ящик, потому что ноги его держали плохо. Не от страха теперь уже, а от абсурдности происходящего.
— Так это вы… вы ходите по ночам и пугаете людей? — спросил он, и в его голосе зазвучали первые нотки возмущения. — Вы надеваете… что это вообще? — он указал на палку с корягами.
— Это мои рога, — ответил Портер с достоинством. — Вообще-то, они из коровьего черепа, но коряги легче. Спина, знаете ли, уже не та.
— А карамель? — не удержалась Иззи.
— Ах, это… — Портер похлопал по карману плаща. — Мне мама в детстве готовила леденцы. Я всегда их любил. А когда она… э-э… ушла, я плавил сахар сам. Запах, знаете ли, успокаивает. И отпугивает комаров, между прочим.
Маркус, пришедший в себя, смотрел на старика с выражением человека, лишённого всех иллюзий.
— А крик? — спросил он смущённо. — Тот, у мельницы? Мы чуть не умерли со страху!
— Ох, это… — Портер смутился ещё сильнее. — Я репетировал. Хотел, чтобы получилось страшно. У меня никогда не получалось как следует. Слишком высокий голос, понимаете? Думал, может, с возрастом огрубеет, но нет.
— А зачем? — Томас встал, чувствуя, как внутри всё клокочет. — Зачем вы это делаете? Зачем пугаете подростков по ночам? Это же… это же ненормально!
Старик вздохнул и присел на перевёрнутую бочку, устало опустив плечи. В свете фонариков он выглядел жалким и одиноким.
— Я ведь тридцать лет почтальоном отработал, — тихо продолжил мистер Портер, глядя куда‑то в темноту, будто там прятались его прежние будни. — Каждое утро: «Доброе утро, миссис Томпсон!», «Как здоровье, мистер Джонс?», «Вот ваша газета, не промочите!». Люди улыбались, здоровались, спрашивали про погоду… А теперь я просто «тот самый старик с ярмарки». Деревянные ложки покупают, а про меня забывают. Даже кошка, которую я из канавы вытащил, теперь на меня шипит.
Он помолчал, поправил шляпу и вдруг поднял глаза — в них блеснула упрямая искорка:
— А тут я придумал: стану легендой! «Чёрный Джонни» — звучит внушительно, правда? Думал, обо мне будут шептаться, дети будут друг другу страшилки рассказывать… Ну, знаете, чтобы имя не забывали.
Томас переглянулся с Иззи. В её взгляде читалось: «Бедный старик… и невероятно нелепый».
— То есть вы хотели, чтобы о вас помнили… пугаясь до дрожи? — уточнил Пол, всё ещё не отойдя от потрясения.
— Ну, я не думал, что так сильно испугаетесь, — пробурчал Портер. — Думал, просто пошепчутся да посмеются. А вы… вы так бежали, что я за вами едва успевал в этих сапогах. Они, между прочим, тяжёлые!
Маркус вдруг фыркнул. Потом ещё раз. И расхохотался так, что эхо заметалось по пустым комнатам мельницы.
— Ты нас… преследовал?! — выговорил он, вытирая слёзы. — В резиновых сапогах?! Да это самая нелепая легенда на свете!
Иззи не выдержала и тоже прыснула. Пол, глядя на них, сначала нахмурился, будто это было совсем не смешно, а потом плечи его затряслись. Даже Томас, хоть и старался держаться серьёзно, почувствовал, как уголки губ предательски ползут вверх.
Мистер Портер обиженно поджал губы:
— Эй, ну чего смеётесь? Я старался! Рога делал, карамель плавил, крик репетировал…
— Репетировали? — переспросил Маркус, вытирая глаза. — Так вот откуда этот звук — будто дверь скрипит, а в трубе вода булькает!
— Это был зловещий рёв! — возмутился Портер.
— Это был концерт всех несмазанных петель в округе! — не смог удержаться Томас.
Старик вздохнул, снял шляпу и покрутил её в руках.
— Ладно, ладно, признаю: легенда из меня никудышная. Может, лучше снова ложки резать?
— Лучше давайте сделаем легенду, которая не пугает, а смешит, — предложила Иззи, протягивая ему руку. — Мы вам поможем. Например, «Чёрный Джонни, который так хотел напугать, что сам себя напугал».
— Или «Чёрный Джонни и тайна резиновых сапог», — подхватил Пол, уже представляя, как снимет об этом ролик.
— Только без ночных прогулок, — строго добавил Томас. — А то у Маркуса сердце не выдержит.
Маркус театрально прижал руку к груди:
— Ещё один такой крик — и я стану вегетарианцем от стресса!
Мистер Портер улыбнулся — впервые за весь вечер по-настоящему, без неловкости.
— Ладно. Без криков. Но ложки я всё равно буду продавать. И, может… может, вы иногда будете заходить, поболтать?
— Обязательно, — кивнула Иззи. — И прихватим с собой чай. Без карамели.
Они вышли из мельницы, и туман уже не казался зловещим — скорее уютным, будто обнимал их, прощая все ночные страхи. А на следующее утро в деревне только и говорили, что не о жутком Чёрном Джонни, а о том, как местный почтальон в отставке пытался стать легендой — и стал ею, но совсем не так, как планировал.
