Глава 1. Конфета раздора
В одном самом обычном городском дворе, где качели скрипели на мотив «В траве сидел кузнечик», а песочница была центром мировой дипломатии, жил Волк. Звали его просто Волк, но во дворе все знали, что по паспорту он Вильгельм. Вильгельм был волком с тонкой душевной организацией. Он не хотел никого пугать, не мечтал о шашлыке из зайчатины и коллекционировал фантики от конфет.
Его квартира на первом этаже пахла нафталином, старыми газетами и несбывшимися мечтами. На стене висел ковер с оленями, а в серванте, за пыльным стеклом, хранилась главная драгоценность — пустая коробка из-под конфет «Птичье молоко» 1982 года выпуска.
Но в то утро покоя не было. Волк сидел на кухне, пил чай из блюдца и смотрел в окно. Прямо под старой березой, на лавочке, сидел Заяц. И не просто сидел, а нагло, с чувством собственного превосходства, разворачивал конфету.
Это была она. Таинственная, хрустящая, белоснежная. «Мишка на Севере».
Волк знал об этой конфете всё. Он знал, что внутри нее прячется целая зимняя сказка: вафельный хруст, толстый слой настоящего молочного шоколада и легкий привкус морозного ветра. Он собирал на нее фантики три года. Он знал наизусть все стихи с обертки. Но саму конфету он никогда не пробовал. Она стоила целое состояние — семьдесят пять копеек старыми деньгами, а новыми — целую пенсию его бабушки.
— Ам! — сказал Заяц, и шоколадный снег осыпал его пушистые усы.
Волк прижал нос к стеклу.
— Ну! — процедил он сквозь зубы. — Погоди!
План созрел мгновенно, как нарыв на лапе. План был гениальным и простым, как бутерброд с колбасой. Волк нацепил свои лучшие штаны с вытянутыми коленками, повязал на шею пионерский галстук (для конспирации) и взял авоську.
Он вышел из подъезда с самым невинным видом.
— Доброе утро, Вильгельм! — пропищала Белочка с ветки. — И вам не хворать, — буркнул Волк, высматривая кондитерский отдел в ближайшем гастрономе.
Волк подошел к ларьку «Союзпечать». За стеклом, как в музее мадам Тюссо, стояла продавщица Клавдия Петровна.
— Клавдия Петровна, — просипел Волк, стараясь придать голосу бархатную нежность оперного певца. — Мне бы… «Мишку на Севере». Килограмм.
Клавдия Петровна посмотрела на него поверх очков. — Разбежался, серый. «Мишка» только по талонам. У тебя талон есть? — Талон? — Волк похлопал себя по карманам. В кармане лежал только счастливый троллейбусный билетик и сушеный кузнечик. — А если я вам песню спою? «Очи черные»? — Иди, пой в переходе, — отрезала Клавдия Петровна. — Следующий!
Волк отошел в тень тополя. Он посмотрел на Зайца. Тот доедал уже третьего «Мишку» и вытирал лапки о скамейку.
— Ну, Заяц, — прошептал Волк, и в его глазах зажегся знакомый огонек. — Это не просто конфета. Это вопрос чести. Это вызов мирозданию!
Волк решил действовать по старинке. Он зашел за угол гастронома, нашел там железный люк, поднатужился и поднял его. Из подвала пахнуло сыростью и забытыми соленьями. Волк спустился по скользкой лестнице.
Он знал, что под гастрономом проходит старая теплотрасса. Если проползти по ней триста метров, можно вылезти прямо в подсобке магазина. План был идеален.
Волк полез. Труба была узкой, горячей и пахла борщом из столовой напротив. Где-то на середине пути Волк застрял. Он дергался, как червяк на крючке, сдирая шерсть о ржавый металл. — Ну! — кряхтел он. — Погоди, труба! Я тебе сейчас вентиль перекрою!
Наконец, с громким «чпок!», он вывалился в кучу пустых ящиков прямо за спиной грузчика дяди Васи.
— О, Вильгельм! — удивился дядя Вася, откупоривая бутылку кефира. — Ты чего по-пластунски? На рыбалку собрался? — На конфетную, — выдохнул Волк, отряхиваясь от картофельной шелухи. — Где тут у вас «Мишки»?
Дядя Вася, добрая душа, кивнул на дальний стеллаж. — Вон, морозильная камера. Только она, волчара, на электронном замке. Код из четырех цифр.
Волк подошел к камере. На табло мигали нули: 0000. Он нажал. Пискнуло, но дверь не открылась. — Ну, техника! — возмутился Волк. — Погоди, железяка!
Он начал перебирать даты. 1945 — Победа. Писк. 1917 — Революция. Писк. 2000 — Миллениум. Писк. Волк вспотел. Он попробовал свой номер телефона (три цифры), номер квартиры (тоже три), число, месяц и год своего рождения. Замок презрительно молчал.
И тут Волка осенило. Он посмотрел на свои лапы. На них было четыре пальца! — Четыре! — заорал он на весь склад. — Четыре по нолям! Ноль, ноль, ноль, ноль!
Он с силой нажал кнопки. Раздался громкий «дзынь!», и толстая дверь морозильника отъехала в сторону.
Волк шагнул внутрь.
Это был рай. Ледяной, сладкий, хрустящий рай. Стены, пол и потолок были выложены коробками. «Мишка на Севере» смотрел на него с каждой коробки своими шоколадными глазами.
— Ну, — блаженно прошептал Волк, — теперь-то вы у меня погоди…
Он схватил самую большую коробку, прижал ее к груди, как младенца, и на радостях нажал кнопку замка снаружи. Дверь с грохотом закрылась.
Внутри было темно, холодно и пахло победой.
— Эй! — пискнул Волк, барабаня в железную дверь. — Дядя Вася! Я передумал! Я теперь вегетарианец! Откройте!
Но дядя Вася уже ушел на обед.
Волк сел на коробку с конфетами. — Ну, — сказал он в темноту. — Погоди, гастроном. Я тебе это припомню.
Он открыл коробку. Конфеты призывно белели. Волк взял одну, сунул в пасть и зажмурился от предвкушения…
…и тут же выплюнул ее.
Конфета была каменной. Абсолютно ледяной. Зубы Волка заныли так, будто он попытался разгрызть айсберг.
— Ну и ну! — простонал он, дыша на лапы. — Это же не «Мишка на Севере», это «Мишка в глубокой заморозке»!
Волк понял, что совершил роковую ошибку. Он сидел в промышленном холодильнике, где температура держалась на уровне минус тридцати. Он начал притопывать. Сначала одной лапой, потом двумя. Потом пустился в пляс.
Он танцевал лезгинку, польку и нижний брейк. Но холод пробирал до костей.
— Спокойствие, Вильгельм, только спокойствие, — бормотал он, вспоминая мультик про одного упитанного мужчину. — У меня есть стратегический запас тепла.
Он разорвал коробку. Он начал есть «Мишек на Севере». Не ради вкуса, нет. Ради спасения жизни. Он запихивал ледяной шоколад в пасть, и тот обжигал горло арктическим холодом.
— Ам! Хрум! Бррр! — Волк превращался в ледяную статую с набитым ртом.
Внезапно пол под ним дрогнул. Раздался низкий, утробный гул. Стены морозильника затряслись. — Землетрясение! — пискнул Волк, роняя коробку. — Ну, гастроном, погоди, сейчас ты у меня развал…
Пол накренился. С диким скрежетом, от которого заложило уши, вся морозильная камера, весом в полтонны, оторвалась от креплений.
Волк вцепился в ручку двери. Камера, гремя ящиками, покатилась по наклонному складу, выбила заднюю кирпичную стену гастронома и, набирая скорость, выкатилась на улицу.
Она неслась по тротуару, сбивая урны. Прохожие в ужасе разбегались. — Террористы! — кричали они. — Грузинский йогурт атакует!
Морозильная камера вылетела на проезжую часть, чудом проскочила перед носом поливальной машины и, используя бордюр как трамплин, взмыла в воздух.
Волк висел на ручке, болтая ногами, а мимо со свистом проносились рекламные щиты. — Ну, гравитация! — орал он. — Погоди, Исаак Ньютон! Я тебя засужу!
Камера летела над городом. Волк посмотрел вниз. Двор был уже далеко. Заяц на скамейке уронил недоеденного «Мишку» и смотрел в небо, открыв рот.
— Заяц! — крикнул Волк, перекрывая вой ветра. — Передай бабушке, что я ее люблю! И что талоны — это пережиток прошлого!
А морозилка летела всё выше и выше. Облака стали густыми и мокрыми. Стекло покрылось инеем. Волк, съежившись в ледяной кабине, уже не чувствовал ни лап, ни хвоста.
— Ну, — прохрипел он, стуча зубами чечетку. — По-го-ди-и-и…
И тут камера вошла в пике.
Глава 2. Мягкая посадка на хвост
Волк никогда не думал, что снег может быть таким твердым. Он всегда считал, что снег — это то, что насыпают в стакан с виски. Но этот снег был синим, как изолента, и твердым, как асфальт.
Морозильная камера «Мир» совершила посадку. Она пропахала глубокую борозду в бескрайней ледяной пустыне, снесла одинокую ледяную глыбу, которая оказалась спящим моржом (морж спросонья так удивился, что уронил усы), и наконец замерла, воткнувшись носом в сугроб.
Тишина.
Волк лежал внутри, погребенный под горой «Мишек на Севере». Из сугроба торчала только его полосатая пижамная штанина.
Сначала пошевелилась левая бровь. Потом дернулся ус. Затем Волк издал звук, похожий на скрип несмазанной телеги: — Ну-у-у…
Он начал разгребать шоколадный завал. Конфеты примерзли к его шерсти. Волк выглядел как ходячая новогодняя елка, которую забыли убрать до мая.
Он выбил плечом перекосившуюся дверь. В лицо ударил ветер. Это был не просто ветер. Это был ледяной нож, который резал щеки на ломтики. Воздух был таким чистым и колючим, что от каждого вдоха в носу начинало звенеть.
Волк выбрался наружу. Вокруг, до самого горизонта, лежала белая, слепящая пустота. Небо было низким, фиолетовым. Солнце висело над горизонтом тусклым желтым блином, не давая ни капли тепла.
— Где я? — спросил Волк у пустоты. Пустота ответила ему гулким эхом: «Де я… де я… де я…»
Волк поежился. Его полосатый хвост, главная достопримечательность и предмет гордости, превратился в сосульку. — Так, — сказал Волк, пытаясь мыслить логически. — Я был в гастрономе. Меня катапультировало. Это… это Сахара! Просто зима выдалась холодная.
Чтобы доказать себе, что он в Сахаре, Волк лизнул ближайший сугроб. Язык намертво прилип ко льду. — Ну! — взвыл Волк, пытаясь отодрать язык лапой. — Погоди, физика!
Он дернул головой. Раздался чавкающий звук, похожий на поцелуй на морозе. Половина языка осталась на льду, а во рту появился вкус ржавчины и вечности.
Волк запрыгал на месте, мыча и размахивая лапами. Он был похож на шамана, вызывающего дух горячего супа.
Вдруг снег под его лапами заскрипел. Но скрипел он как-то… ритмично. И очень громко. Трах-тарарах! Трах-тарарах!
Из-за ледяного тороса показалась тень. Тень была огромной, больше, чем холодильник «ЗиЛ». Она заслонила собой тусклое солнце.
Волк перестал прыгать. Он медленно поднял глаза.
Над ним стоял Белый Медведь.
Медведь был размером с небольшой автобус. У него была желтая шерсть, черная кожа и взгляд существа, которое последние сто лет ело только тюленей и не знало, что такое стоматолог.
Медведь наклонил свою огромную голову. Его нос, размером с пылесос, втянул воздух. — М-м-м, — пророкотал Медведь. Голос его был похож на обвал в горах. — Шоколад. С примесью… отчаяния. И нафталина.
— З-з-здрасьте, — пискнул Волк, стараясь казаться больше. Для этого он распушил свой обледеневший хвост. Хвост предательски зазвенел.
— Ты кто, сосиска в тесте? — спросил Медведь, обдав Волка запахом сырой рыбы. — Я Вильгельм, — гордо выпрямился Волк. — Свободный художник. А вы, простите, не подскажете, как пройти в библиотеку? В смысле, в гастроном?
Медведь удивленно моргнул. — Ты откуда упал, полярник? С Луны? Это Северный Ледовитый океан. Полюс. Арктика. — А-а-а, — протянул Волк. — Так я и думал. Значит, я немного промахнулся. Мне бы в центр города, у меня там Заяц конфеты доедает.
Медведь обошел Волка кругом. — Странный ты. Белый, а полоски черные. Худой. У тебя даже подкожного жира нет. Как ты до сих пор не стал эскимосским эскимо? — У меня метаболизм! — соврал Волк. — И я плотно пообедал.
Волк похлопал себя по животу. Живот ответил глухим стуком замороженного мяса.
— Есть хочешь? — спросил Медведь. — Нет! — быстро ответил Волк. — Я на диете. После шести не ем. — Сейчас полярная ночь, — спокойно сказал Медведь. — Здесь всегда «после шести». Пошли. У нас сегодня уха из нерпы.
Медведь повернулся и побрел по снежной целине. Волк, клацая зубами, поплелся следом.
Они шли долго. Волк считал шаги, чтобы не сойти с ума. На тысяча пятисотом шаге он перестал чувствовать лапы. — А далеко еще? — пропыхтел он. — До Большой Лунки? Километров сорок, — не оборачиваясь, бросил Медведь. — Ну, погоди, — простонал Волк. — Я не дойду! У меня хвост отвалится!
— Хвост — это дело наживное, — философски заметил Медведь. — А вот если ты тут ляжешь, тебя песцы обглодают. Они у нас строгие, с документами не смотрят.
Внезапно Медведь остановился. Он поднял огромную лапу. — Тсс. Слышишь?
Волк прислушался. Ветер выл. Где-то вдалеке треснул лед. — Нет, — прошептал Волк. — А что я должен…
И тут он услышал. Откуда-то снизу, из-под многометровой толщи льда, доносилась музыка. Пум-пум. Пум-пум. Пум-пам-пам! Это была «Калинка-Малинка».
— Тюлени гуляют, — пояснил Медведь. — У них там под льдиной дискотека. Пошли, они добрые, если их за ласты не дергать.
Они спустились к широкой черной полынье. На краю льда, как на трибуне стадиона, сидели сотни нерп. А под водой, подсвеченная северным сиянием, кипела жизнь. Огромные моржи в бабочках на шеях играли на ледяных клыках джаз. Тюлени в смокингах танцевали твист. А в центре, на ледяном постаменте, стоял Пингвин.
— Пингвин? — удивился Волк. — Но они же в Антарктиде! — Этот в командировке, — отмахнулся Медведь. — Организатор свадеб.
Пингвин увидел Волка и замахал короткими крылышками. — О! Новенький! Белый, в полоску! Идеально для конкурса «Угадай животное»! Иди сюда, артист!
Волк хотел сказать, что он не артист, а жертва кондитерской промышленности, но Медведь подтолкнул его лапой. — Иди. Согреешься.
Волк вышел на лед. Нерпы захлопали ластами. — Что петь будешь? — деловито спросил Пингвин, поправляя бабочку. — Я… я не пою, — пролепетал Волк, глядя на клыкастых музыкантов. — Тогда танцуй! — рявкнул Пингвин. — Время пошло!
Заиграла музыка. Это был «Цыганский танец» из «Пиковой дамы», исполненный на моржовых бивнях.
Волк понял: либо он танцует, либо его пустят на воротник. Он вспомнил уроки физкультуры в лесной школе. Он подпрыгнул, взмахнул руками, попытался сделать колесо…
Его обледеневший хвост, который всё это время волочился сзади, сработал как пружина. Волка подбросило в воздух. Он перевернулся, махнул лапами и случайно сделал идеальное сальто назад.
Нерпы взревели от восторга. — Браво! — кричали они. — Бис!
Волк приземлился, поскользнулся на рыбьей чешуе и поехал по льду, как по катку, прямо в полынью.
— Бултых! — сказал Волк.
Вода была обжигающей. Но не от холода. От того, что в полынье сидели те самые тюлени, которые принимали горячую ванну с морской солью и пеной.
— Занято! — булькнул старый тюлень, на морде которого были надеты очки для плавания.
Волк вынырнул, отфыркиваясь. — Ну, — сказал он, выплевывая соленую воду, — погоди, глобальное потепление!
Медведь, наблюдавший за всем с берега, довольно крякнул. — А ты ничего, полосатый. Живучий. Оставайся. Будешь у нас за массовика-затейника. Будешь детенышам моржей сказки на ночь читать.
— Я не могу, — вздохнул Волк, выбираясь на лед. С него текло, а шерсть тут же превращалась в белую корку. — Мне домой надо. У меня там коллекция фантиков. И Заяц. Он, наверное, уже весь гастроном съел.
— Домой? — Медведь почесал за ухом. — Это проблема. Самолеты здесь не летают, поезда не ходят. Льдина — транспорт ненадежный, может отколоться.
Волк сел на лед и обхватил голову лапами. Его полосатый хвост печально дымился на морозе. — Ну, — всхлипнул он, — зачем я вообще пошел за этими «Мишками»? Жил бы себе, собирал этикетки от кефира…
— За сладким всегда приходится платить, — мудро сказал Медведь. — Сладкое, оно как любовь: сначала приторно, потом зубы болят, а потом тебя катапультирует в неизвестность.
Вдруг из-за тороса раздался громкий металлический скрежет.
Глава 3. Ледокол «Сгущенка»
Волк и Медведь обернулись. Сквозь торосы, ломая лед, как вафли, шел корабль. Но какой! Он был выкрашен в ярко-розовый цвет. На трубе красовалась надпись: «Сгущенка». А на борту был нарисован улыбающийся кот в бескозырке.
Корабль остановился. С борта спустили трап.
— О, — сказал Медведь. — Мурманчане. За рыбой пошли.
На палубу выскочил Капитан. Это был Морж. В клешах, тельняшке и с золотым кольцом в одном из усов.
— Эй, на льдине! — прогудел Морж в мегафон. — Кто такие? Документы есть?
— У нас только хвост и обертки! — крикнул в ответ Волк.
Морж прищурился. — Полосатый? Белый? — Он спустился ниже, вглядываясь. — Васька! Да это же Васька из Тундры! Ты чего тут делаешь, бродяга? Тебя ж три года назад пурга унесла!
— Я не Васька, я Вильгельм, — поправил Волк. — И меня не пурга, меня «Мишка на Севере» унес.
Морж спустился на лед. Он обошел Волка, цокая клыками. — «Мишка на Севере» — это серьезно. Это тебе не килька в томате. Эта конфета, брат, проклятая. Мой дед за ней в сельмаг пошел в сорок пятом, так его до сих пор ищут на Таймыре.
— Дяденька Морж, — взмолился Волк, падая на колени. — Возьмите меня на борт. Мне в гастроном надо. У меня там Заяц хозяйничает.
— В гастро-о-ом? — протянул Морж, и его усы затряслись от смеха. — Милый ты мой! До твоего гастронома три тысячи морских миль! Через шторма, через айсберги, через таможню!
— Я отработаю! — пообещал Волк. — Я могу палубу языком вылизывать!
— Палуба у нас и так сладкая, — хмыкнул Морж. — Ладно, грузись. Нам как раз юнга нужен. А то у нас команда специфическая.
Волк оглянулся на Белого Медведя. — Прощайте, — сказал он. — Спасибо за уху. И за дискотеку.
— Бывай, полосатый, — Медведь похлопал Волка по плечу так, что у того лязгнули зубы. — Если совсем худо станет — воем ори. Услышу.
Волк взобрался по трапу. Палуба «Сгущенки» пахла рыбой, мазутом и детством. Команда и правда была странной. Матросами были морские котики, которые драили палубу, синхронно хлопая себя по бокам. Коком был Пеликан, который хранил вахтенный запас рыбы в своем огромном клюве. А боцманом был старый, одноглазый Пингвин (тот самый, с дискотеки).
— Боцман! — гаркнул Морж-Капитан. — Ставь паруса! Курс на Большую Землю! — Есть ставить паруса! — гаркнул Пингвин, хотя парусов на ледоколе отродясь не было.
«Сгущенка» взревела мотором, выпустила облако розового дыма и двинулась вперед, круша лед.
Волк стоял у штурвала (его никто не давал, Волк просто стоял рядом и делал вид, что крутит). — Ну, — сказал он солнцу, — погоди, Заяц. Я уже еду.
Путешествие было долгим. Первую неделю Волк страдал от морской болезни. Когда ледокол бился носом о торос, Волка тошнило не внутренностями, а теми самыми «Мишками на Севере», которыми он грелся в морозилке.
— Юнга! — кричал Капитан-Морж. — Почему на палубе карамель? — Это не карамель, это я борюсь с акулами! — отвечал Волк, свешиваясь за борт.
Пеликан-кок пытался накормить его сырой треской. — Не могу, — стонал Волк. — У меня на рыбу аллергия. Я хищник высшего порядка, я шоколад ем. — Шоколада нет, — отрезал Пеликан. — Есть тюлений жир. Будешь?
Волк отказался. Он питался исключительно снегом, который соскребал с ледяных глыб, проплывающих мимо.
Однажды ночью разыгрался шторм. Небо стало черным, как сапог. Волны, размером с пятиэтажку, швыряли «Сгущенку», как спичечный коробок.
— Юнга, на помпы! — ревел Морж. — Тонем!
Волк бросился к ручному насосу. Он качал так, что его полосатый хвост снова стал похож на хвост, а не на ледяную дубину.
— Что случилось? — кричал Волк сквозь вой ветра. — На айсберг наскочили! — отвечал Капитан. — Прямо в подводную часть! Там, говорят, морж спал, мы ему всю берлогу разворотили!
Вдруг раздался страшный треск. Ледокол накренился. Волк покатился по палубе и врезался в клетку. В клетке сидел огромный, грустный Песец. — Выпусти, — прохрипел Песец. — У меня клаустрофобия.
Волк, не помня себя от страха, рванул дверцу. Песец выскочил, огляделся, схватил зубами спасательный круг и, крикнув «Я на нерпу посмотреть!», прыгнул за борт.
— Ну и пассажиры у нас, — вздохнул Волк, цепляясь за леера.
Шторм бушевал три дня. Когда он стих, Волк выполз на палубу. Лед вокруг изменился. Он стал не белым, а синим и голубым. А в небе… в небе висело оно.
Северное сияние. Зеленые, фиолетовые и розовые ленты света танцевали в темноте. Это было так красиво, что у Волка перехватило дыхание.
— Ну, — прошептал он, глядя на переливающееся небо. — Погоди, природа. Я тебя нарисую.
— Нечем рисовать, юнга, — буркнул подошедший Пингвин-боцман. — Краски смыло. — А у меня есть! — воскликнул Волк.
Он бросился в свою каюту (которая на самом деле была ящиком из-под якоря) и вернулся с коробкой. — «Мишки на Севере»! — торжественно объявил он.
Волк начал кидать конфеты в воду. Ледяной шоколад падал в темную воду, и от него во все стороны разлетались брызги. А так как светило полярное сияние, каждая брызга вспыхивала радугой.
— Салют! — орал Волк. — В честь моего спасения!
Команда вылезла на палубу. Морские котики хлопали ластами. Пеликан плакал в клюв. Даже суровый Морж-Капитан смахнул слезу.
— Хороший ты волк, Вильгельм, — сказал Капитан, хлопая его по спине. — Хоть и псих.
Глава 4. Возвращение и триумф
Прошло еще две недели. Ледокол «Сгущенка» вошел в теплые воды. Айсберги сменились бакенами, а моржи в тельняшках — обычными портовыми чайками, которые воровали чипсы у рыбаков.
— Земля! — заорал Пингвин с мачты. — Вижу очередь за квасом!
Волк стоял на носу корабля. Впереди раскинулся его родной город. Дымили трубы, бегали троллейбусы, и даже отсюда был слышен шум стройки.
— Высаживай пассажира! — скомандовал Морж. — Вон твой гастроном. Видишь? С зеленой вывеской «Продукты №42».
Волк посмотрел. Гастроном стоял на месте. Целый и невредимый.
— Спасибо, братья! — крикнул Волк, пожимая ласту котику, крыло Пеликану и ласту Моржу. — Я этого не забуду!
— Иди, иди, — проворчал Капитан. — И «Мишек» своих забери. У нас от них команда уже слиплась.
Волк схватил свою коробку (он так и не съел их до конца, теперь это были его талисманы) и сошел на берег.
Лапы его дрожали. Асфальт казался мягким и горячим после льда. Пахло бензином, жареными пирожками и свободой.
Волк подошел к дверям гастронома. Толкнул дверь. Над головой звякнул колокольчик.
Внутри было всё по-прежнему. Дядя Вася грузил ящики. Клавдия Петровна ругалась с кем-то в трубку.
— А, Вильгельм, — сказала она, не отрываясь от разговора. — Тебе чего? Опять «Мишку»? Нету! Талоны!
— Да не надо мне «Мишку», Клавдия Петровна, — тихо сказал Волк.
Он прошел мимо прилавков, мимо полок с макаронами, мимо пирамид из консервов «Килька в томате». Он подошел к тому самому люку в углу.
Волк открыл его. Из подвала пахнуло теплом, сыростью и… шоколадом.
Волк спустился по лестнице. Он прошел по теплотрассе, выбил плечом ту же самую кирпичную стену и оказался в подсобке.
Он вышел в торговый зал.
И замер.
Прямо посреди зала, на полу, сидел Заяц. Он сидел в огромной луже растаявшего шоколада. Вокруг него валялись сотни, тысячи фантиков. «Мишки на Севере», «Красная Шапочка», «Грильяж», «Кара-Кум». Заяц был похож на хомяка перед зимней спячкой. Он тяжело дышал, а глаза его смотрели в разные стороны.
— Заяц? — позвал Волк.
Заяц медленно повернул голову. Узнал. Попытался улыбнуться. — В-волк… — прошептал он. — Ты… ты не представляешь… тут столько… а талонов… нет… Я всё… всё сам…
— Ну, — сказал Волк, доставая из своей коробки одного, последнего, нетронутого «Мишку на Севере». — Погоди.
Он подошел к Зайцу. Сел рядом с ним прямо в липкую лужу.
— На, — сказал Волк и протянул конфету. — Это тебе.
— Мне? — Заяц икнул. — А ты? — А я наелся, — улыбнулся Волк. Зубы его после ледокола слегка клацали, а хвост всё еще побаливал, но глаза сияли ярче северного сияния. — Я, Заяц, знаешь, где был? Я был там, где небо танцует. Где белые медведи танцуют твист. Где ледоколы розовые плавают. Из-за твоей конфеты, ушастый.
Заяц взял «Мишку» дрожащими лапами. Посмотрел на Волка. Потом на конфету. И заплакал.
— Прости, Волк, — всхлипывал он. — Я не хотел. Я просто… они такие хрустящие…
— Да ладно тебе, — Волк неуклюже похлопал Зайца по плечу. — Если бы не ты, я бы так и умер, коллекционируя фантики. А теперь я знаю, что такое настоящая Арктика.
— Ты… ты теперь герой, — шмыгнул носом Заяц.
— Не, — засмеялся Волк. — Я теперь юнга. Юнга Вильгельм.
Они сидели посреди гастронома, в луже шоколада, и молчали.
Волк смотрел на своего вечного соперника, на разгромленный магазин, на свою пустую коробку из-под «Мишек», и понимал одну простую вещь.
Иногда, чтобы найти самое сладкое в жизни, нужно сначала замерзнуть до полусмерти на Северном полюсе.
— Ну что, — сказал Волк, поднимаясь и отдирая от штанов прилипшую карамель. — Пошли домой? Я тебе по дороге расскажу, как пингвины джаз играют.
— Пошли, — кивнул Заяц, пытаясь встать на разъезжающиеся лапы.
Они вышли из гастронома. Солнце светило по-осеннему тепло. Волк шел, засунув лапы в карманы, и его полосатый хвост гордо покачивался в такт шагам. Хвост был цел, хотя и слегка поблескивал на солнце остатками инея.
— Эй, Вильгельм! — окликнул его Заяц. — Чего? — А «Мишка» вкусный был?
Волк остановился. Посмотрел на небо, где не было ни айсбергов, ни розовых кораблей.
— Ну, — хитро прищурился он. — Погоди. В следующий раз сам узнаешь. Когда тебя на ледоколе катать будут!
И они пошли дальше, два друга, два вечных соперника, оставляя на асфальте следы шоколада, а в истории двора — самую невероятную легенду о том, как Волк за конфетой ходил.
