Глава 1. Дом у старой мельницы
В тёплой норе под корнями старой ивы, что росла у самой кромки заброшенной мельницы, жил маленький мышонок по имени Пип. Он был самым младшим в большой мышиной семье — шесть братьев и сестёр, мама, папа, две тётушки и дедушка, который любил дремать в углу, накрывшись кусочком высохшего мха. Нора была уютной: стены, обитые пухом и сухими травинками, пахли летним лугом, а из крошечного окошка, проделанного в переплетении корней, по вечерам лился мягкий золотистый свет заката.
Пип был не похож на остальных мышат. Во-первых, у него было удивительно светлое пятнышко на левом ухе, похожее на крошечную звёздочку. Во-вторых, он с самого рождения отличался неуёмным любопытством. Пока братья и сёстры играли в салочки у входа в нору или помогали маме перебирать зёрна, Пип мог часами сидеть у порога и смотреть, как ветер гоняет по небу облака, как дрожат на солнце паутинки, как муравьи тащат травинки, в десять раз больше их самих.
— Откуда берётся ветер? Почему трава зелёная, а небо голубое? Почему муравьи никогда не сбиваются с пути? — спрашивал он у мамы.
Мама только вздыхала, поглаживала его по голове и говорила:
— Много будешь знать — скоро состаришься, Пип. Лучше помоги сестре набрать колосков, зима длинная.
Но вопросы рождались в голове мышонка быстрее, чем он успевал их задать. Дедушка, самый мудрый в семье, однажды заметил это и, усмехнувшись в усы, сказал:
— Любопытство, маленький Пип, — это и дар, и беда. Дар, потому что оно заставляет сердце биться сильнее, а глаза — видеть дальше. А беда, потому что любопытный нос редко сидит дома.
Пип тогда не понял слов дедушки, но запомнил их на всю жизнь.
Ночь, с которой началась наша история, выдалась особенно тихой. Лето уступало место осени, и в воздухе уже чувствовался тот особенный холодок, который заставляет мышей задумываться о запасах. Луна висела над старой мельницей, круглая и яркая, как начищенное блюдце. Пип лежал в своей кроватке из лепестков клевера и не мог уснуть. В норе было душно от дыхания большой семьи, и тонкий лунный луч, пробивавшийся сквозь щель в потолке, щекотал ему нос.
Пип тихонько, чтобы никого не разбудить, выбрался из-под тёплого одеяльца и подошёл к выходу. Ночной мир встретил его запахом влажной травы, стрекотом сверчков и серебристым светом, который преображал знакомый двор до неузнаваемости. Травинки казались копьями, лужи — озёрами, а тени от старой мельницы — великанами.
И вдруг Пип услышал звук.
Это был не стрекот сверчка и не шорох листвы. Это был тонкий, едва уловимый звон, похожий на дрожание серебряной нити. Звук доносился откуда-то из-за мельницы, из тёмной части сада, куда мама строго-настрого запрещала ходить.
«Туда нельзя, — вспомнил Пип мамин голос. — За мельницей начинается Большой Луг, а за лугом — Дорога. Там ходят страшные существа. Мыши там не выживают».
Но звон повторился — такой чистый, такой зовущий, что у Пипа зачесались лапки. Он сделал шаг за порог. Потом ещё один. И ещё.
Глава 2. Запретный луг
Пип понимал, что делает глупость. Он знал, что мама будет волноваться, что папа рассердится, что братья и сёстры будут смеяться над ним, если узнают. Но звон звучал в его ушах, как музыка, и лапки сами несли его вперёд.
Мельница, огромная и тёмная, нависала над ним, как спящий зверь. Пип прошмыгнул под старым деревянным колесом, покрытым мхом и паутиной, и оказался на краю Большого Луга.
Это было удивительное место. Днём, когда он смотрел на него из окна норы, луг казался просто морем высокой травы, уходящим к горизонту. Но ночью, в свете луны, он был похож на волшебную страну. Травинки колыхались, как водоросли, а над ними висели облачка светлячков. Где-то вдалеке ухала сова, и Пип невольно вздрогнул. Сова — это страшно. Сова ест мышей.
Звон раздался снова, теперь ближе. Пип присел в траву и прислушался. Звук шёл откуда-то слева, где росли кусты ежевики. Мышонок осторожно двинулся на звук, стараясь не шуршать лапками.
Кусты ежевики были колючими и густыми, но Пип был маленьким и юрким. Он протиснулся между ветками и вдруг оказался на крошечной полянке. В центре полянки, залитой лунным светом, стоял необычный предмет.
Это был колокольчик.
Самый настоящий серебряный колокольчик, подвешенный на стебельке какой-то незнакомой травы. Колокольчик был размером с половину мышиного тела, но при этом удивительно лёгкий на вид. Его поверхность была покрыта тонким узором, напоминающим следы дождевых капель. И когда ночной ветер касался его, он издавал тот самый чистый, зовущий звон.
Пип замер, не смея пошевелиться. Колокольчик был прекрасен — таких вещей он никогда не видел. Откуда он здесь? Кто его повесил? Почему он звенит?
Вдруг где-то рядом послышался шорох. Пип юркнул за кочку и притаился. На полянку, тяжело ступая, вышло существо — нет, не сова. Это был старый ёж по имени Фырк, которого Пип иногда видел у мельницы. Ёж был известен тем, что ворчал на всех подряд, но никого не обижал.
— Опять ты, — проворчал Фырк, глядя на колокольчик. — Опять звенишь, кому-то спать мешаешь.
Пип удивлённо высунул нос из-за кочки. Ёж разговаривал с колокольчиком! Значит, это не простая вещь. Может быть, она живая?
— Извините, — тихо пискнул Пип.
Фырк вздрогнул, развернулся и выставил иголки.
— Кто здесь? А ну выходи!
Пип медленно вышел на полянку.
— Это я, Пип. Я живу под ивой, у мельницы.
Ёж прищурился, опустил иголки и фыркнул.
— А, мелкий из семейства Чесноухов. Что ты делаешь ночью на лугу? Разве мать тебе не говорила, что тут опасно?
— Говорила, — честно признался Пип. — Но я услышал звон. И вот пришёл.
Фырк покачал головой.
— Любопытный, значит. Это плохо.
— Это хорошо, — возразил Пип. — Если бы я не был любопытным, я бы всю жизнь просидел в норе и не увидел бы этот колокольчик.
Ёж усмехнулся.
— А зачем тебе видеть колокольчик? Что тебе от него? Вещь как вещь. Висит, звенит. Только и всего.
— Но он же волшебный! — вырвалось у Пипа.
Фырк посмотрел на него долгим взглядом, потом сел на траву и почесал нос лапой.
— Волшебный, говоришь? А ну садись, расскажу.
Глава 3. Легенда о Серебряном Колокольчике
Пип послушно сел напротив ежа. Луна светила ярко, и колокольчик отбрасывал на траву тонкую серебристую тень.
— Давным-давно, — начал Фырк, — когда твоего дедушку ещё на свете не было, а старая мельница только-только построила свои крылья, на этом лугу жил народ ветров. Маленькие существа, лёгкие, как паутинка, и быстрые, как дуновение. Они умели разговаривать с небом и плести из звуков невидимые сети, в которые ловили непогоду, чтобы она не тревожила урожай.
Пип слушал, затаив дыхание.
— Народ ветров не показывался никому, — продолжал ёж. — Они хранили равновесие между миром трав и миром неба. Но однажды на лугу случилась беда. С севера прилетел ураган, злой и голодный, и стал рвать траву, ломать стебли и разгонять облака. Народ ветров сражался с ним три дня и три ночи. И когда ураган был почти побеждён, он нанёс последний удар — украл у ветров их главную силу.
— Какую силу? — прошептал Пип.
— Звук, — ответил Фырк. — Ураган украл у ветров умение петь. А ветер без пения — это просто сквозняк. Народ ветров стал угасать. И тогда их старейшина, седой, как этот туман, создал из кусочка луны серебряный колокольчик. В нём он заключил последнюю ноту, которую сумел спеть. И повесил колокольчик здесь, на этом месте, чтобы ночной ветер всегда мог найти дорогу домой.
Пип перевёл взгляд на колокольчик. Теперь он казался ещё прекраснее.
— И что, ветры вернулись?
Фырк грустно покачал головой.
— Нет. Прошло много лет. Народ ветров истаял, как утренняя роса. Остался только колокольчик. Он висит и звенит, как память. Никто не знает, как использовать его силу, и никто не знает, нужна ли она теперь кому-нибудь.
— Понятно, — тихо сказал Пип.
Он подошёл к колокольчику. Тот висел на стебле, чуть покачиваясь, и в его серебряной поверхности отражалась луна. Пип протянул лапку. Но не тронул — просто поднёс её близко и почувствовал лёгкое тепло.
— Он тёплый, — удивился мышонок.
— Он помнит тепло ладоней, которые его сделали, — сказал Фырк. — Но не всякому дано его разбудить.
— А как его разбудить?
Ёж посмотрел на Пипа с любопытством.
— Говорят, нужно три вещи, — медленно произнёс он. — Смелость, чтобы не испугаться тишины. Доброта, чтобы не разбить хрупкое. И память, чтобы не забыть, откуда пришёл. Если найдётся тот, у кого есть всё это, колокольчик запоёт снова, и народ ветров, может быть, вернётся.
Пип задумался.
— А у меня есть всё это? — спросил он.
Фырк фыркнул.
— Этого я не знаю. Но ночь уже глубокая, а тебе пора домой. Мать, небось, волнуется.
— Да, вы правы.
Мышонок в последний раз взглянул на колокольчик, поклонился ему, словно живому, и поспешил к мельнице. Фырк проводил его взглядом и тихо пробормотал:
— Может, из тебя и выйдет толк, Чесноух.
Глава 4. Возвращение домой и решение
Пип добрался до норы, когда небо на востоке уже начало светлеть. Он тихо проскользнул внутрь и забрался в свою кроватку. Никто не проснулся. Только мама во сне нахмурилась, будто почувствовала неладное, но так и не открыла глаз.
Весь следующий день Пип ходил сам не свой. Он помогал по хозяйству, таскал зёрна в кладовую, носил воду в крошечных листочках, но мысли его всё время возвращались к колокольчику. Ему хотелось снова увидеть его, дотронуться, понять, как разбудить застывший в нём звук.
После обеда, когда семья улеглась отдыхать, Пип выбрался из норы и пошёл на луг. Дневной луг был похож на ночной не больше, чем лужа — на озеро. Трава здесь росла по грудь взрослой мыши, и Пипу приходилось прыгать, чтобы видеть дорогу. Кузнечики стрекотали, пчёлы гудели, и в этом шуме не было слышно никакого звона.
Пип нашёл полянку с кустами ежевики, но колокольчика на месте не оказалось. Вместо него на стебле висела тонкая серебристая нить, а под ней, на примятой траве, лежал листочек с каким-то рисунком. Это был знак — маленькая стрелка, выцарапанная так аккуратно, что её могла оставить только чья-то искусная лапка.
Пип посмотрел в том направлении, куда указывала стрелка. Она вела на север, через высокую траву, к дальнему краю луга, где начинался тёмный еловый лес.
Мышонок не был глупцом. Он понимал, что идти незнамо куда, следуя непонятным знакам, — опасная затея. Но колокольчик, его тёплая серебристая поверхность, его зовущий звон — всё это стояло перед глазами. И Пип решил: он пойдёт.
Но прежде чем уйти, он оставил маме записку. На кусочке берёзовой коры он нацарапал коготком: «Мама, прости. Мне нужно найти один очень важный звук. Я вернусь». Кору он положил ей на подушку, чтобы она нашла, когда проснётся.
И, не оглядываясь, маленький мышонок шагнул в высокую траву.
Глава 5. Начало пути
Дорога через луг оказалась труднее, чем Пип предполагал. Внизу, под переплетением стеблей, царил полумрак, даже днём. Пахло сырой землёй и грибами. Иногда из травы выпрыгивали кузнечики — огромные, как жуки, и Пипу приходилось уворачиваться. Один раз он увидел змею, но она лениво уползла в сторону, не обратив на него внимания.
Стрелки, выцарапанные на листьях, попадались всё чаще. Кто-то оставил их совсем недавно — на краях срезанной травы выступали капельки сока. Значит, тот, кто забрал колокольчик, шёл впереди.
К вечеру Пип добрался до края елового леса. Лес был тёмным и тихим. Ветви елей почти не пропускали света, и под ними лежал толстый ковёр из высохших иголок. Пахло смолой. Пип постоял на границе, собираясь с духом, и вошёл.
Идти по лесу было легче, чем по лугу: здесь не было высокой травы, и стрелки были заметнее. Кто-то выцарапал их на стволах деревьев, на камнях, на шляпках белых грибов. Пип шёл по следу, как настоящий следопыт, и в груди его росло странное чувство — смесь страха и предвкушения.
Ночью он устроился в дупле старого пня, набил его мхом и сухими листьями и уснул, не выпуская из лапки маленький камешек, похожий на сердце.
Утром его разбудил стук. Кто-то долбил дерево. Пип высунул нос из дупла и увидел дятла — чёрного, с красной шапочкой. Дятел сосредоточенно лупил по коре, вытаскивая личинок.
— Доброе утро! — поздоровался Пип.
Дятел обернулся, оглядел мышонка с ног до головы и хмыкнул.
— Ты что, заблудился? Мыши по лесам не гуляют.
— Я не заблудился. Я ищу того, кто унёс Серебряный Колокольчик.
Дятел перестал долбить.
— Серебряный Колокольчик? Это который на Большом Лугу висел? Так его, значит, забрали. Понятно-понятно.
— Вы видели, кто его взял? — воскликнул Пип.
— Видел, — кивнул дятел. — Ночью пролетал веретеник. Маленький такой, с крыльями, как перья. Нёс что-то блестящее, в клюве. Вон в ту сторону, к Глухому Оврагу.
— А что такое веретеник?
Дятел задумался.
— Есть такая птица, грустная. Говорят, она когда-то была частью народа ветров, но потеряла голос. Теперь летает по ночам и ворует всё, что блестит.
У Пипа заколотилось сердце.
— Как мне найти Глухой Овраг?
— Иди всё прямо, до Большого Камня, а от него сверни на закат. Там увидишь. Только будь осторожен, мышонок. Овраг — место недоброе.
Поблагодарив дятла, Пип двинулся дальше.
Глава 6. Глухой Овраг
Лес становился всё темнее и гуще. Шли часы. Пип устал, лапки болели, но он упорно шёл вперёд. Наконец перед ним вырос Большой Камень — огромный валун, поросший мхом, похожий на спину спящего великана. От него Пип свернул на закат, как сказал дятел, и вскоре оказался на краю Глухого Оврага.
Овраг был действительно глухим: ни пения птиц, ни стрекота кузнечиков. Только тишина — глубокая, как вода в колодце. Пипу стало не по себе. Здесь даже эхо боялось отзываться.
Он спустился по пологому склону, цепляясь за корни. На дне оврага было сумрачно и сыро. Под лапками чавкала глина. Вдруг Пип заметил в стене оврага расщелину, из которой лился слабый серебристый свет, и услышал знакомый звон — тихий, приглушённый, словно колокольчик звал сквозь сон.
Мышонок осторожно заглянул внутрь. В глубине расщелины, на подстилке из птичьего пуха, лежал Серебряный Колокольчик. А рядом, свернувшись клубочком, спал веретеник.
Существо было не больше самого Пипа. У него были тонкие крылья, полупрозрачные, как стрекозиные, но покрытые мелкими перьями. Шёрстка серебристо-серая. Мордочка — вытянутая, с маленьким острым клювиком. Веретеник дышал неровно, вздрагивал во сне и тихо поскуливал, словно ему снилось что-то страшное.
Пип стоял у входа и раздумывал. Можно было тихонько взять колокольчик и убежать. Веретеник спал крепко. Но что-то мешало это сделать. Мышонок смотрел на спящее существо и чувствовал не страх, а жалость. Оно казалось одиноким и несчастным, как осиротевший птенец.
Пип сделал шаг вперёд. И в этот миг веретеник проснулся.
— Не подходи! — закричал он тонким, дребезжащим голосом и прижался к стене. — Не отбирай моё!
— Я не отбирать пришёл, — спокойно сказал Пип. — Меня зовут Пип. Я из норы под старой ивой. А как зовут тебя?
Веретеник затравленно смотрел на него.
— У меня нет имени. Я просто веретеник. Все веретеники без имён.
— А почему ты забрал колокольчик?
Веретеник молчал. Потом, спрятав мордочку под крыло, тихо прошептал:
— Потому что он звонит. А я не умею. Птицы поют, сверчки стрекочут, лягушки квакают. А я не могу издать ни звука. У меня нет голоса. Когда я вижу что-то блестящее и красивое, мне кажется, что оно может петь за меня.
Пип почувствовал, как у него защемило в груди.
— Ты тоже из народа ветров? — спросил он.
Веретеник вздрогнул.
— Откуда ты знаешь?
— Мне рассказал ёж Фырк. Про то, как ураган украл у ветров голос.
— Это правда, — прошептал веретеник. — Когда-то все мы умели петь. Наши голоса сплетались в такие мелодии, от которых распускались цветы. А потом украли звук. И теперь мы — никто. Мы просто тени.
Он поднял голову, и Пип увидел в его глазах такую тоску, что ему стало очень-очень жалко.
— Но ведь колокольчик можно разбудить, — сказал Пип. — Фырк сказал: если найдётся тот, у кого есть смелость, доброта и память, он запоёт.
Веретеник горько усмехнулся.
— Легенда для наивных мышат. Я взял колокольчик, но он не звенит. Он молчит. Наверное, я недостоин. Уходи, оставь меня…
