Глава первая, в которой кошмары приходят не по расписанию
Девочку звали Соня. Имя у неё было очень подходящее, потому что Соня любила спать. Не просто ложиться в кроватку и закрывать глаза, а по-настоящему — глубоко, сладко, с приключениями. Соне всегда снились удивительные сны. То она летала над шоколадной рекой на спине у орла. То собирала звёзды в ведёрко, как ягоды в лесу. То разговаривала с китами на их поющем языке.
Но в последнее время что-то сломалось.
Соне стали сниться кошмары. И не просто кошмары, а какие-то нелепые, неуклюжие, неправильные. Например, в прошлую ночь ей приснилось, что она — тарелка супа. Не человек, который ест суп, а именно тарелка. Полная горячего борща. И она стояла на столе и боялась, что её съедят. Утром Соня проснулась в холодном поту и долго не могла понять, почему ей грустно от того, что она всё-таки не тарелка.
— Мама, мне снятся странные вещи, — пожаловалась Соня за завтраком.
— Это потому что ты много ешь на ночь, — сказала мама, которая не очень верила в сны.
— Я вчера съела одно печенье, — возразила Соня.
— Вот видишь, — сказала мама.
В следующую ночь Соне приснилось, что она — ковёр в прихожей. И по ней всё время ходят грязными сапогами. Она проснулась с ощущением, что её топтали. В следующую — что она зубная щётка, которой чистят зубы щенку. Это было мокро и обидно.
— Папа, у меня какие-то неправильные сны, — пожаловалась Соня.
— А ты попробуй перед сном читать хорошие книжки, — сказал папа, который тоже не очень верил в сны.
— Я читала про фею, — вздохнула Соня.
— Значит, фея была вредная, — отмахнулся папа.
Соня понимала, что родители не помогут. И тогда она решила поговорить с тем, кто всегда был рядом, но никогда не задавал глупых вопросов. С игрушкой. С Лабубу.
Глава вторая, в которой игрушка оказывается дирижёром
Лабубу Пип-Шоу — так Соня называла свою самую странную игрушку. Бабушка привезла его с какой-то ярмарки, где торговали непонятными вещами. Лабубу был размером с ладонь, сшит из лоскутков разного цвета — зелёного, фиолетового, оранжевого — и напоминал то ли енота, то ли гриб. У него было одно большое ухо (второе оторвалось почти сразу, но Соня пришила его обратно кривыми стежками), два круглых глаза-бусины и маленький свисток вместо носа.
Но самое главное в Лабубу было не это. Самое главное — он умел свистеть. Если нажать на его пухлый живот, из свистка вылетал тихий, мелодичный звук — не резкий, а мягкий, как будто кто-то играл на флейте из патоки. И когда Лабубу свистел, в комнате начинали происходить странные вещи: занавески колыхались без ветра, тени на стенах танцевали, а ночник начинал мигать в такт мелодии.
Соня никогда не придавала этому значения. Ну, свистит и свистит. Мама говорила, что это «бракованная электроника».
Но в ту ночь, когда Соне приснилась зубная щётка, она взяла Лабубу в кровать, крепко прижала к груди и прошептала:
— Лабубу, если ты умеешь делать что-то волшебное — сделай. Я больше не хочу быть ковром и тарелкой. Я хочу нормальные сны. Или хотя бы интересные.
Лабубу молчал. И Соня уже стала засыпать, когда вдруг почувствовала, что подушка под её головой превращается во что-то мягкое и пушистое, но не как подушка, а как… облако. Она открыла глаза.
Она сидела на облаке. Настоящем, пушистом, слегка влажном от росы. Облако парило в тёмном небе, усыпанном огнями. Но огни эти были не звёздами. Они были… снами. Миллиарды крошечных пузырьков, разноцветных, светящихся, плавали в воздухе. Одни были розовыми (добрые сны), другие синими (спокойные), третьи жёлтыми (весёлые), а некоторые — чёрными, с фиолетовыми прожилками (страшные). Всё это напоминало огромный океан, только вместо воды — сны.
— Где я? — спросила Соня.
— На чердаке, — ответил знакомый голос.
Соня обернулась. Рядом с ней на облаке сидел Лабубу. Но не тот маленький, лоскутный, кривоухий, которого она знала. Этот Лабубу был большим — ростом с неё саму. Его шерсть переливалась всеми цветами радуги, одно ухо стояло торчком и светилось изнутри, а вместо свистка у него был маленький дирижёрский жезл — белый, с золотым наконечником.
— Лабубу? — удивилась Соня.
— Лабубу Пип-Шоу, бывший главный дирижёр города Сладкая Вата, — представился он и поклонился. — А ныне — просто игрушка на твоей подушке. Но иногда, когда очень нужно, я могу вспомнить старую профессию.
— Какую профессию?
— Я управляю снами, — сказал Лабубу. — Вернее, управлял. Раньше. А потом фабрика сломалась, и меня уволили. Вернее, я сам ушёл. Но это долгая история. Ты хотела узнать, почему тебе снятся глупые кошмары?
— Да! — воскликнула Соня.
— Потому что фабрика снов на чердаке твоего дома сломалась окончательно, — вздохнул Лабубу. — Раньше она работала кое-как, но последний месяц совсем развалилась. Сны перепутались. Детям теперь снятся чужие сны. Кому-то — сны тарелок. Кому-то — сны ковров. А кому-то и похуже.
— А кто чинит фабрику? — спросила Соня.
— Никто, — грустно сказал Лабубу. — Смотритель ушёл. Тараканы разбежались. Механизмы заржавели. Я пытался наладить, но без помощника не справлюсь.
— А я могу быть помощником? — спросила Соня.
Лабубу посмотрел на неё своим одним большим ухом (вернее, тем, которое было пришито кривыми стежками). В его глазах-бусинах загорелась надежда.
— Ты можешь, — сказал он. — Но сначала мы должны найти Моль-Забывайку.
— Это кто?
— Это главная причина всех бед. Моль-Забывайка — это насекомое размером с кошку, которое питается снами. Не всеми, а только самыми хорошими. Она прогрызла дыры в фабрике, и через эти дыры внутрь попал холодный ветер реальности. Теперь сны рождаются больными и уродливыми. Если мы её не остановим, через неделю все дети начнут видеть только кошмары. А через месяц — перестанут видеть сны вообще.
— Это страшно, — прошептала Соня.
— Это катастрофа, — согласился Лабубу. — Но не бойся. У меня есть дирижёрская палочка. А у тебя есть смелость. И ещё у тебя есть одно важное умение, которого нет у взрослых.
— Какое?
— Ты умеешь мечтать без оглядки. Взрослые всегда думают: а вдруг не получится? А вдруг глупо? А ты просто берёшь и мечтаешь. Это и есть главный инструмент для починки снов.
Лабубу поднял свой дирижёрский жезл и взмахнул им. Облако под ними рванулось вперёд, прямо в океан снов. Соня вскрикнула и вцепилась в лоскутную шерсть Лабубу. Ветер свистел в ушах, цветные пузырьки сна лопались о лицо и превращались в маленькие картинки: кто-то во сне ел мороженое, кто-то учил стихи, кто-то убегал от динозавра.
— Держись! — крикнул Лабубу. — Фабрика вон там!
Впереди, среди океана снов, показалось здание. Оно было похоже на огромный старый дом, который когда-то был красивым, а теперь обветшал. Крыша провалилась. Стены были в дырах, из которых торчали пружины и шестерёнки. Из одной дыры валил розовый дым — это были испорченные хорошие сны, которые не могли найти дорогу к детям. Из другой дыры сыпались чёрные искры — остатки кошмаров.
Фабрика стояла на гигантском облаке, которое медленно вращалось. Вокруг неё летали маленькие существа — разноцветные, прозрачные, похожие на медуз. Это были Сноходители — они разносили готовые сны по адресам. Но сейчас они метались в панике, потому что сны выходили из фабрики неправильными.
— Фабрика Снов на Чердаке, — торжественно сказал Лабубу. — Место, где рождаются все твои приключения. Добро пожаловать.
Глава третья, в которой встречаются тараканы-механики
Фабрика внутри оказалась огромной. Соня и Лабубу вошли через дыру в стене (дверь давно заклинило) и оказались в цехе, где когда-то делали сны. Здесь стояли странные машины. Одна напоминала гигантский миксер — в ней перемешивались краски снов. Другая — огромный вентилятор, который раздувал лёгкие, пушистые сюжеты. Третья — печатный станок, который наносил картинки на пузырьки.
Но всё это было сломано. Миксер издавал хлюпающие звуки и выбрасывал вместо розового крема чёрную жижу. Вентилятор крутился в обратную сторону и засасывал готовые сны обратно. Печатный станок печатал вместо единорогов тарелки и ковры.
— Вот это да, — прошептала Соня. — Как всё запущено.
— А ты думала, — вздохнул Лабубу. — И это только первый цех. Дальше хуже.
Они пошли дальше по коридору, стены которого были покрыты обоями в цветочек. Обои шевелились — потому что за ними кто-то был.
— Кто там? — спросила Соня.
Из-за обоев выглянула маленькая чёрная головка с длинными усами. Потом вторая. Потом третья.
— Тараканы-механики, — представил Лабубу. — Они живут на фабрике с самого начала. Смотрит за порядком. Или смотрели. До того как их обидели.
— Кто обидел?
— Моль-Забывайка, — пропищал один из тараканов, вылезая из-за обоев. Он был размером с мышь, в маленьком красном галстуке и с крошечным гаечным ключом в лапке. — Она сказала, что мы бесполезные. Что мы едим крошки, а не чиним механизмы. И мы обиделись и ушли в стену.
— Но вы же нужны! — сказала Соня. — Без вас фабрика развалилась. Лабубу один не справится.
Таракан посмотрел на неё своими чёрными глазами-бусинками. Потом оглянулся на других тараканов, которые уже повылезали из щелей — их было не меньше сотни, все в крошечных инструментах, некоторые с моноклями на одном глазу.
— Девочка говорит правду? — спросил главный таракан у Лабубу.
— Правду, — кивнул Лабубу. — Я бы и раньше вас позвал, но вы спрятались так глубоко, что я не мог вас найти. А она нашла. Потому что она верит, что даже маленькие могут быть важными.
Тараканы зашушукались. Их усы задвигались как антенны.
— Ладно, — сказал главный таракан. — Мы починим механизмы. Но Моль-Забывайку мы боимся. Она огромная. И она ест не только сны, но и наши инструменты. Она съела мой любимый гаечный ключ позапрошлой неделе.
— Мы с Лабубу справимся с Молью, — твёрдо сказала Соня. — А вы чините фабрику. Договорились?
— Договорились! — хором пискнули тараканы и разбежались по цехам. Тут же застучали молоточки, зашипели паяльники, зажужжали дрели.
— Ты молодец, — сказал Лабубу, глядя на Соню с уважением. — Ты вернула им веру в себя.
— Это легко, — пожала плечами Соня. — Когда сам веришь.
Глава четвёртая, в которой Моль-Забывайка оказывается не совсем злой
Они нашли Моль-Забывайку в самой глубокой части фабрики — в Подвале Страхов. Это был круглый зал с низким потолком, стены которого были покрыты коконами. В каждом коконе билось чьё-то воспоминание. В основном — страшные. Или грустные. Или просто неприятные.
— Здесь Моль хранит то, что откусила от снов, — тихо сказал Лабубу. — Она не ест хорошие сны целиком. Она откусывает от них кусочек — самый страшный или самый неприятный — и прячет здесь. А хороший сон без кусочка становится уродливым. Как твой сон про тарелку супа.
— Так она не виновата? — удивилась Соня.
— Она виновата в том, что не может остановиться, — вздохнул Лабубу. — Моль не злая. Она просто больная. Она не может перестать грызть сны, потому что привыкла. Это как привычка. Но если её не остановить, она погрызёт всё.
В центре зала сидела Моль. Она была огромной — размером с диван. Её крылья, покрытые серой пыльцой, свисали вниз, как мокрые тряпки. Глаза — огромные, фасеточные, в них отражались все страхи мира. И вокруг неё вились маленькие чёрные бабочки — выдыхаемые ею испорченные сны.
— Пришли, — прошелестела Моль. Голос у неё был пыльным и тихим. — Дирижёр без оркестра и девочка, которой снятся тарелки. Зачем?
— Мы пришли остановить тебя, — смело сказала Соня.
— Остановить? — Моль издала звук, похожий на сухой кашель. — Я не могу остановиться. Это как дышать. Если я перестану грызть сны, я превращусь в пыль. Мой организм устроен так. Вы же не скажете ветру: перестань дуть.
— Но ты портишь сны детям, — возразила Соня.
— А кто портит сны мне? — вдруг жалобно спросила Моль. — Кто сделал меня такой? Никто. Я родилась в этом подвале. Меня никто не учил быть доброй. Я думала, что грызть — это и есть моё предназначение. А оказалось, что это болезнь.
В её голосе было столько грусти, что Соня на секунду перестала её бояться.
— А если тебя вылечить? — спросила Соня.
— Чем? — усмехнулась Моль. — Добрыми снами? Они для меня как яд. Я от них таю.
— А если не добрыми, а сладкими? — вдруг сказал Лабубу. — Сны, которые не бывают ни добрыми, ни злыми. А просто красивыми. Как закат. Как звук дождя. Как мамина улыбка. Такие сны не лечат и не убивают. Они просто… есть.
Моль замерла. Её фасеточные глаза заморгали.
— Такие сны существуют? — спросила она.
— Мы можем их сделать, — сказал Лабубу. — Прямо сейчас. Я буду дирижировать, Соня будет мечтать, а ты — слушать. Никакой еды. Просто музыка сна.
Глава пятая, где рождается самый красивый сон
Лабубу встал в центре подвала, поднял свой дирижёрский жезл и закрыл глаза. Его лоскутная шерсть начала светиться — сначала тускло, потом всё ярче и ярче. Из свистка-носа полилась музыка. Негромкая, но удивительная. Она не была похожа ни на колыбельную, ни на марш. Она была похожа на… всё сразу.
— Соня, — сказал Лабубу. — Закрой глаза и представь что-то, чего никогда не было. Не доброе и не злое. Просто красивое.
Соня закрыла глаза. Она представила… лес. Но не обычный. Лес, где деревья были сделаны из стекла, и внутри каждого дерева горел огонёк. Листья были бумажными, на них были написаны слова из разных языков, которые никто не понимал, но все чувствовали. Под ногами вместо травы лежал пух одуванчиков, и он не кололся, а ласкал пятки. А в небе плыла рыба. Огромная, золотая, с крыльями, как у бабочки. Рыба выдыхала звёзды, и звёзды падали на землю и превращались в маленьких светящихся котят.
— Это… — прошептала Моль. Её крылья перестали дрожать. Пыльца с них осыпалась и превратилась в блёстки. — Это не сон. Это мечта.
— Мечта и есть самый лучший сон, — сказал Лабубу, продолжая дирижировать. — Потому что её нельзя съесть. Её можно только почувствовать.
Странный сон, рождённый Соней и Лабубу, наполнил подвал. Коконы на стенах начали раскрываться, и из них вылетели не страхи, а маленькие серебряные шарики — те кусочки хороших снов, которые Моль откусила когда-то. Они кружились по залу, соединялись друг с другом и превращались в целые, красивые, полные истории.
— Я… я не хочу есть этот сон, — сказала Моль. — Я хочу его… запомнить. Навсегда.
— Тогда не ешь, — улыбнулась Соня. — Просто смотри.
И Моль смотрела. Она смотрела на стеклянный лес, на бумажные листья со словами, на золотую рыбу с крыльями. И по её пыльным щекам (у моли есть щёки, поверьте) текли слёзы. Не горькие. Сладкие. Первые слёзы за всю её долгую жизнь.
— Я больше не буду грызть сны, — сказала она, когда сон растаял в воздухе, оставив после себя запах корицы и морской соли. — Я буду… что я буду делать?
— Ты будешь их охранять, — сказал Лабубу. — Станешь Сторожем Подвала. Будешь следить, чтобы в фабрику не проникли настоящие вредители — те, кто хочет украсть сны насовсем. А есть их ты больше не будешь. Вместо этого будешь их смотреть. Как кино.
— А можно мне ещё один сон? — робко спросила Моль.
— Можно, — сказала Соня. — Но сначала помоги нам починить фабрику. Твоя пыльца, оказывается, хорошо склеивает трещины.
Моль расправила крылья. С них посыпалась не серая пыль, а разноцветная, искрящаяся. И там, где падали эти искры, стены подвала начинали светиться и затягиваться новыми обоями — теми самыми, в цветочек.
— Пошли, — сказала Соня Моли. — Работы много.
Глава шестая, где чинятся сны
Они вернулись в первый цех. Тараканы-механики уже почти починили миксер, вентилятор и печатный станок. Главный таракан в красном галстуке скакал по рычагам и выкрикивал команды.
— Давай сильнее! Крути шестерёнку! Нет, не ту, а правую! Динамит!
— Без динамита! — испуганно крикнул Лабубу.
Соня подошла к миксеру. Внутри него по-прежнему булькала чёрная жижа. Она заглянула в люк и увидела, что главная лопасть сломана — не хватает одного лепестка.
— Моль, — позвала Соня. — Дай мне немного своей пыльцы.
Моль взмахнула крыльями. На ладонь Соне упала горсть разноцветных искр. Соня слепила из них маленькую лопасть и прикрепила на место сломанной. Миксер зажужжал, заурчал — и вместо чёрной жижи из него полился нежно-розовый крем. Запахло клубникой и чем-то ещё, чего нельзя описать словами.
— Получилось! — закричал главный таракан.
Вентилятор они починили, просто сняв его и перевернув правильной стороной. Оказалось, что он работал исправно, просто крутился не туда — кто-то перепутал провода. Печатный станок пришлось смазать. Моль дала для смазки свои слёзы — сладкие, тягучие, как мёд.
И вот настал момент, когда все механизмы заработали вместе. Миксер смешивал краски. Вентилятор раздувал лёгкие сюжеты. Печатный станок наносил картинки на пузырьки. Сноходители-медузы выстроились в очередь и хватали готовые сны, чтобы разнести их детям.
— Теперь сны будут правильными, — сказал Лабубу, вытирая пот со лба (у игрушек бывает пот, если они очень стараются). — Но одного не хватает.
— Чего? — спросила Соня.
— Дирижёра, — грустно улыбнулся Лабубу. — Я больше не могу им быть. Я стал игрушкой. Моя сила уходит. Мне нужен кто-то, кто будет каждый вечер перед сном представлять что-то красивое. Кто будет настраивать эту фабрику, как пианино. Ты не согласишься?
— Я? — удивилась Соня. — Я же просто девочка. Я не умею дирижировать.
— А ты попробуй, — сказал Лабубу и протянул ей свой дирижёрский жезл.
Соня взяла жезл. Он оказался тёплым и пульсирующим, как маленькое сердце. Она подняла его над головой — и в тот же момент вся фабрика замерла. Тараканы остановились. Сноходители застыли. Моль перестала дышать.
— Что делать? — испуганно спросила Соня.
— Представь сон, — тихо сказал Лабубу. — Самый лучший. И взмахни.
Соня закрыла глаза. Она представила сон, в котором нет страха. Где дети летают, а родители их не ругают. Где можно есть сколько угодно мороженого и не заболит горло. Где все игрушки оживают и рассказывают свои истории. Она взмахнула жезлом.
Миксер выдал порцию нежно-золотого крема. Вентилятор раздул его лёгким ветерком. Печатный станок напечатал на пузырьке картинку — смеющуюся девочку на качелях. Сноходитель-медуза схватил пузырёк и унёс его куда-то в океан снов.
— Это был лучший сон за сегодня, — сказал Лабубу. — Ты справилась. Ты — новый дирижёр Фабрики Снов на Чердаке.
Глава седьмая, где наступает утро
Соня открыла глаза. Она лежала в своей кровати. За окном уже светало. На подушке рядом сидел Лабубу — маленький, лоскутный, с криво пришитым ухом и свистком вместо носа. Он не светился и не дирижировал. Просто смотрел на неё своими бусинками-глазами.
— Это был сон? — прошептала Соня.
— А что такое сон? — ответил Лабубу. — Это просто другая жизнь. Которая заканчивается утром. Но фабрика осталась. И ты теперь — её хранитель. Каждый вечер, перед тем как заснуть, представляй что-то красивое. Это и будет твоя дирижёрская палочка.
Соня улыбнулась. Она взяла Лабубу, прижала к груди и прошептала ему в кривое ухо:
— Спасибо, Лабубу Пип-Шоу. Ты самый лучший дирижёр, который стал игрушкой. И самая лучшая игрушка, которая стала дирижёром.
Она не знала, услышал он её или нет. Но в ту ночь ей приснился самый лучший сон — про фабрику, которая работала как часы, про тараканов в красных галстуках, которые танцевали вальс, про Моль-Забывайку, которая сидела в углу и тихонько напевала колыбельную, и про Лабубу, который стоял на маленьком облачке и улыбался.
Соня проснулась счастливой.
Глава восьмая, где тараканы получают премию
Прошёл месяц. Соня больше не видела глупых кошмаров. Ей снились удивительные, красивые, добрые сны. Иногда — про стеклянные леса. Иногда — про золотых рыб с крыльями. Иногда — про то, как она идёт по облакам и встречает старых знакомых.
Она никому не рассказывала про фабрику. Потому что взрослые могут не поверить. Но каждую ночь, перед сном, она закрывала глаза и представляла что-то красивое. Просто так. Без палочки и без дирижёра.
А Лабубу лежал на подушке рядом. И иногда, если очень тихо прислушаться, можно было услышать, как из его свистка доносится тихая, едва уловимая музыка. Это он проверял, хорошо ли Соня настроила фабрику сегодня.
Тараканы-механики получили от Сони по почте (через сон, конечно) ящик с крошечными инструментами из чистого серебра. Моль-Забывайка прислала открытку: «Я больше не грызу сны. Я смотрю их по вечерам. Мои любимые — про собак. У них такие вкусные добрые глаза. Не в смысле вкусные, а… ну ты поняла. Прилетай в гости. Твой подвал теперь красивый, я повесила шторы.»
Соня не знала, как можно прилететь в гости в подвал, который находится внутри её собственного сна. Но она обещала, что когда-нибудь попробует.
Эпилог, где дирижёрская палочка всегда с тобой
Многие спрашивают: а где же сейчас Лабубу Пип-Шоу? Он по-прежнему живёт в Сониной комнате, на подушке. По утрам он молчит. Днём он просто игрушка, которая пахнет лоскутками и чуть-чуть — корицей. А ночью, когда Соня засыпает и начинает мечтать, он тихонько свистит в свой свисток и дирижирует облаками снов.
Потому что каждый ребёнок — маленький дирижёр. Просто не все об этом знают. А те, кто знают — никогда не видят кошмаров. Или если видят, то сами превращают их в приключения.
Так что сегодня, перед сном, закрой глаза. Представь что-то красивое. Что-то такое, чего никогда не было. И взмахни невидимой палочкой. Уверяю тебя — Лабубу Пип-Шоу тебя увидит. И улыбнётся. Потому что его кривое ухо слышит даже самые тихие мечты.
