Фанфик Аленький цветочек: Чудище по своей воле. История о том, как страх перед людьми оказался сильнее любви, и какой ценой даётся счастье
«Иной зверь добрее человека, и иной человек страшнее всякого чудища. Любить — значит видеть душу, а не обличье».
— Из старых сказок
Глава 1. Цветок, сорванный не вовремя
В тридевятом царстве, в тридесятом государстве, где леса стоят стеной непроходимой, а реки текут молочные с кисельными берегами, жил да был купец Ермолай. Был он вдов, богат, но более всего на свете любил трёх своих дочерей. Старшую — Марфушу — за её хозяйственность, среднюю — Глафиру — за рукоделье, а младшую, Настеньку, — за доброе сердце.
Собрался однажды Ермолай за моря за тридевять, за леса за дальние, за товарами заморскими. Спрашивает дочерей:
— Что привезти вам, голубушки?
Марфуша, раскрасневшись от важности, поправила платок:
— Привези мне, батюшка, золотой венец с самоцветами, чтобы любая царевна позавидовала.
Глафира, не поднимая глаз от пялец, тихо молвила:
— А мне — зеркальце хрустальное в оправе серебряной, чтобы рукоделье моё освещало.
Настенька обняла отца, прижалась щекой к его бороде:
— А мне, родимый, привези аленький цветочек, какого краше нет на белом свете.
Удивился купец, но слово дал — везти.
Долго ли, коротко ли странствовал он, но случилось так: напали на его караван разбойники. Ермолай потерял и товары, и слуг, и сам едва ушёл в тёмный лес. Бродил он три дня, пока не вышел на поляну, где стоял дворец невиданной красоты — весь из мрамора да хрусталя, с башенками витыми и садом, где пели райские птицы.
И в том саду рос куст, а на нём — тот самый аленький цветочек. Горел он на закате, как живое пламя, и лепестки его светились изнутри.
Купец сорвал его для любимой дочери. И тут же земля загудела, небо потемнело, и из-за деревьев выступило Чудище — мохнатое, с клыками, глазами горящими, но взгляд — печальный.
— Ты сорвал мой цветок, — прорычало оно голосом, похожим на шум водопада. — За это я лишу тебя жизни. Но есть пощада: пришли ко мне одну из своих дочерей добровольно. Иначе умрёшь ты.
Отец заплакал, но делать нечего — пришёл домой с пустыми руками и с вестью чёрной.
Настенька, узнав, тут же собралась:
— Я поеду, батюшка. За тебя жизнь отдам.
Сёстры отговаривали, но больше из стыда, чем из любви. А Настенька села на коня — и в путь.
Глава 2. Дворец, где не бывает гостей
Долго ли ехала, коротко ли, только лес сгущался, деревья склонялись, будто хотели спугнуть. Но Настенька не боялась — пела тихую песню, какую мать пела.
На закате открылись перед ней ворота дворца. И что за чудо: стоит она на пороге, а двери сами отворяются, на столах яства появляются, кровать пуховая взбивается. Только Чудища нет. Голос раздаётся из ниоткуда — бархатный, глубокий, с ноткой грусти:
— Здравствуй, Настенька. Ты смелая девица. Не бойся, я не трону тебя. Гуляй по дворцу, пей-ешь, гуляй в саду. А по вечерам будем беседовать. Единственное: не смотри на меня, пока я не позволю.
Поначалу Настеньке было жутко. Но дворец оказался сказочным: в одной комнате стены расписаны житийными сценами, в другой — аквариум с золотыми рыбками, в третьей — библиотека, где книги сами перелистывались, читая вслух.
Она быстро освоилась. Каждый вечер Чудище выходило из тени и садилось в другом конце стола. Оно говорило о звёздах, о морях, о древних волшебниках. Речь его была мудрой, и Настенька забывала о страхе.
— Почему ты не показываешься? — спросила она однажды.
— Потому что один вид мой пугает до смерти. А я не хочу, чтобы ты боялась.
— Но я уже не боюсь, — улыбнулась Настенька. — Позволь взглянуть.
— Нет, — отрезало Чудище. И в голосе его вдруг проступило нечто большее, чем страх. — Не сейчас. Может быть, никогда.
Настенька замолчала, но затаила мысль: что-то здесь не так.
Глава 3. Тайна, которую не спрашивали
Прошёл месяц. Настенька привыкла к волшебным говорящим зеркалам, к коврам-самолётам в башнях и к тому, что ужин приносят золотые павлины. Но сердце её ныло от одной неразгаданной тайны: Чудище каждый вечер становилось всё ласковее, но стоило Настеньке заикнуться о проклятии — как оно замирало, когти впивались в подлокотник кресла, и голос становился ледяным.
— Ты не спрашиваешь, что за проклятие на мне? — однажды начал он сам.
— Спрашиваю. Но ты не отвечаешь.
— Потому что ответ тебе не понравится.
Она подошла ближе, туда, где в сумраке угадывалась огромная мохнатая фигура. Протянула руку, но он отшатнулся.
— Я был человеком, — глухо проговорило Чудище. — Князем Всеславом. Меня прокляла ведьма за то, что я отказался взять её в жёны. Проклятие гласит: верну человеческий облик, когда меня полюбит девушка чистая сердцем. Но…
— Но я уже люблю тебя! — вырвалось у Настеньки. И правда: за месяцы разговоров она полюбила его ум, его доброту, его грустные глаза, которые видели больше, чем люди.
Чудище покачало головой, и в тишине раздался странный звук — словно смех, только горький.
— Ты не понимаешь, Настенька. Я не хочу снимать проклятие.
Она замерла.
— Что значит — не хочешь?
Чудище встало в полный рост — под три метра, лохматое, с огромными рогами. Но двигалось оно осторожно, почти нежно. И вдруг сжалось, превратившись в подобие большого пса, который виновато опустил голову.
— Когда я был человеком, люди меня боялись. Нет, не так. Меня боялся отец, считая меня уродом. Меня боялись слуги, шептались за спиной. Невеста сбежала за день до свадьбы, увидев мой шрам на лице — а шрам-то я получил, защищая её от разбойников. Потом пришла ведьма, предложила сделку: «Я сниму твоё уродство в обмен на любовь». Я отказался. Тогда она прокляла меня — превратила в чудище, да с условием: «Теперь никто не будет бояться твоей внешности, потому что теперь ты по-настоящему страшен. И полюбить тебя сможет только та, что видит душу. Но вернув человеческий облик, ты снова станешь тем, кого люди отвергали за шрам».
Чудище замолчало.
— Понимаешь? В этом облике я впервые почувствовал, что меня могут любить не за внешность. В шкуре зверя я нашёл покой. А если проклятие снять — я снова буду тем уродливым князем, над которым смеются. Лучше остаться чудищем, но быть любимым настоящим. Лучше жить зверем в лесу, чем человеком среди лжи.
Глава 4. Две дороги
Настенька не спала всю ночь. Она сидела на подоконнике в башне, глядя, как лунный свет дробится на хрустальных шпилях. Мысли её метались: что есть истинная любовь? Желание сделать другого счастливым по-своему или принять его выбор?
Утром она пришла в тронный зал. Чудище ждало её у окна, за которым расстилался необъятный сад — там цвели цветы, каких нет ни в одной книге.
— Всеслав, — впервые назвала она его по имени. — Я не стану тебя уговаривать.
Он вздрогнул.
— Но я хочу тебя кое о чём спросить. Ты говоришь, что люди боялись твоего шрама. А ты сам когда-нибудь видел их души? Ведь тех, кто отвергал тебя, они тоже были людьми. Но разве нет на свете тех, кто примет тебя любого? Твой отец, может, и не понял, но мать? Друзья?
Чудище молчало.
— Ты боишься, — продолжила она. — Боишься снова быть отвергнутым. И прячешься в этой шкуре, как в крепости. Это не проклятие, это твой выбор. Но знаешь что? Если ты останешься чудищем навсегда — я останусь с тобой. Потому что я полюбила не твой облик, а тебя. Но… мне больно от того, что ты не веришь в людей. Ведь я — человек. И я докажу тебе, что человек способен любить не за глаза и не за гладкую кожу.
Она подошла вплотную, обняла его косматую шею и прошептала:
— Но решать тебе. Я не буду просить тебя меняться. Я просто буду рядом.
Глава 5. Сестринский умысел
А в это время в доме купца Ермолая сёстры Настеньки, Марфуша и Глафира, терзались завистью. Пришли к ним молва и слухи, что живёт Настенька в дивном дворце, что Чудище носит её на руках, что сама она похорошела и светится.
— Везёт же ей, — шипела Марфуша. — Сидела бы наша меньшуха дома, не лезла. А теперь — в счастье купается.
— А может, Чудище её заколдовало? — подлила масла в огонь Глафира. — Надо бы глянуть, что там да как.
И сговорились они подговорить старого лешего, что жил на окраине леса, чтобы он открыл тайную тропу ко дворцу. Леший сначала отказывался, но посулили сёстры ему бочонок мёда и скатерть-самобранку.
Явились они во дворец, когда Настенька гуляла в саду. Увидев сестёр, обрадовалась она, обняла их, показала все чудеса. А сёстры только глазами хлопали.
— А где же Чудище твоё? — спросила Марфуша с притворной лаской.
— Оно приходит по вечерам, — ответила Настенька. — Оно доброе, умное, только не любит, когда на него смотрят.
— Ну и чудеса, — усмехнулась Глафира. — Ты хоть знаешь, как его расколдовать?
— Знаю. Но он не хочет.
Сёстры переглянулись. Решили они хитростью узнать, где лежит ключ к снятию проклятия. Ночью, когда Настенька уснула, они пробрались в библиотеку и нашли древнюю книгу, где было написано: «Проклятие снимет лишь тот поцелуй любви, который зверь примет добровольно. Но если зверь противится — не будет силы».
— Так он сам не хочет! — обрадовалась Марфуша. — Значит, так и останется чудищем. А Настенька пропадёт тут навек.
— Надо помочь ему захотеть, — шепнула Глафира. — Завтра же скажем Настеньке, что, мол, отец при смерти, что зовёт её проститься. Она уедет. А без неё Чудище затоскует и само захочет стать человеком, лишь бы её вернуть.
План был жестоким, но сёстры не знали меры в зависти.
Глава 6. Смертельная разлука
Утром прибежали сёстры с плачем:
— Настенька, батюшка умирает! Приснился нам сон вещий — лежит он на смертном одре и имя твоё шепчет.
У Настеньки сердце оборвалось. Побежала она в сад, где Чудище обычно сидело у фонтана.
— Всеслав! — крикнула она. — Мой отец при смерти. Мне нужно домой. Пустишь ли ты меня на три дня и три ночи?
Чудище подняло голову. В глазах его горела такая боль, что Настенька отшатнулась.
— Если уедешь и не вернёшься в срок, — прорычало оно, — я умру от тоски.
— Вернусь, — поцеловала она его в мохнатую лапу. — Клянусь аленьким цветочком.
И уехала.
А дома отец, конечно, оказался жив и здоров. Настенька поняла обман, но простила сестёр — не хотела зла в сердце. День прошёл в слезах, другой — в тревоге. На третий день сёстры напоили её дурман-травой, и Настенька проспала назначенный час.
Очнулась она в полночь — понимая, что опоздала.
— Что же вы наделали! — закричала она. — Он же умрёт!
Схватила плащ, выбежала в ночь. И как была, в одной рубахе, босиком, побежала через лес, не чувствуя ни сучьев, ни холода.
Глава 7. Последний лепесток
К утру она добралась до дворца. Ворота стояли распахнутыми настежь, коридоры были пусты, и в воздухе пахло увяданием. Аленький цветочек, который стоял в хрустальной вазе в тронном зале, уронил почти все лепестки. Остался один — трепетный, багряный.
Чудище лежало на полу, свернувшись клубком, и дышало едва слышно. Шерсть его посерела, глаза закрылись.
— Всеслав! — зарыдала Настенька, бросившись к нему. — Я здесь! Я опоздала не по своей воле. Прости меня!
Она обняла его огромную голову, целовала в закрытые веки, в холодный нос, в уши, похожие на лопухи.
— Я люблю тебя, — шептала она. — Люблю в этой шкуре. Люблю любого. Только не умирай.
Чудище приоткрыло один глаз.
— Ты… вернулась? — прохрипело оно.
— Вернулась! И больше никогда не уйду. Хочешь оставаться чудищем — оставайся. Я буду с тобой. Мы вырастим новый сад. Я научусь выть на луну. Только живи.
Вдруг в последний миг Чудище вздохнуло глубоко, село на лапы и сказало человеческим голосом, без рыка:
— Настенька… ты вернулась не потому, что хотела меня расколдовать. Ты вернулась, потому что любишь. Даже зная, что я не хочу меняться. Это… это большее, чем просто любовь. Это принятие.
Оно помолчало.
— Я думал, что быть человеком — значит быть уязвимым для жестокости. Но ты показала: быть человеком — значит быть способным на такое, на что не способен ни один зверь. На прощение. На верность. На выбор быть рядом, даже когда нет выгоды.
Чудище подняло голову к потолку, где сквозь хрусталь пробивался рассвет.
— Я хочу снять проклятие. Не для себя. Для тебя. Чтобы ты могла гордиться своим мужем. И чтобы… чтобы доказать, что я тоже умею верить в людей.
Оно поцеловало аленький цветочек в последний лепесток. Лепесток вспыхнул — и разлетелся золотым дождём. Шерсть опала, рога исчезли, и на полу, посреди тронного зала, стоял молодой человек — высокий, широкоплечий, с красивым, но рассечённым шрамом через всю левую щёку. Глаза его — те же, что и у Чудища: глубокие, синие, полные мудрости и грусти.
Настенька посмотрела на него и улыбнулась:
— Какой же ты красивый.
— Со шрамом? — удивился он.
— Шрам — это твоя история. А история — это ты.
Они обнялись, и дворец зазвенел тысячью колокольчиков — к свадьбе.
Эпилог
Вернулись они в дом купца Ермолая. Сёстры, увидев живого и счастливого князя Всеслава, упали на колени. Но Настенька простила их.
— Злость родилась из зависти, а зависть — из пустоты, — сказала она. — Заполните свои сердца рукоделием и добрыми делами.
Построили они новый терем на границе леса, где часто гостили и старый купец, и бывшее Чудище, которое теперь рассказывало детям сказки. А на воротах повесили аленький цветочек — уже не волшебный, а выкованный из золота, в память о том, что любовь лечит страх.
И жили они долго и счастливо, потому что каждый день выбирали быть вместе — не за внешность, не за титул, а за душу.
