Это было давным-давно, когда по Земле еще не ездили шумные машины, не строили высоких серых домов, а на небе не гудели самолеты. В те далекие-далекие времена деревья в лесу росли такими огромными, что за их макушки цеплялись пушистые облака, папоротники раскрывали резные вайи размером с зеленый зонтик, а в озерах плавали кувшинки величиной с обеденный стол.
И вот в этом удивительном мире, в самой уютной и теплой Изумрудной Долине, окруженной полукругом Синих Гор, жила-была дружная семья длинношеих динозавров — диплодоков.
Диплодоки были великанами. Если бы взрослый диплодок подошел к современному пятиэтажному дому, он бы легко заглянул в окошко на самом верхнем этаже и поздоровался с хозяевами. Но, несмотря на свой громадный рост, это были самые добрые, неторопливые и мирные создания на свете. Они никогда никого не обижали, неспешно гуляли по берегам бирюзовых рек и больше всего на свете любили похрустеть сочными листочками гинкго и сладкими молодыми шишками араукарий.
Самого маленького динозаврика в стаде звали Бруно.
Впрочем, «маленьким» он казался только своим огромным родителям — Папе-Грому и Маме-Иве. На самом деле Бруно был уже размером с хороший садовый диванчик, только на четырех толстых, крепких, как дубовые пеньки, ножках, с длинным гибким хвостиком и удивительно любопытной мордочкой. Шкурка у Бруно была гладкой и теплой, цвета молодой весенней листвы, а вдоль спинки, от самой макушки до кончика хвоста, бежал ряд круглых пятнышек, похожих на солнечные зайчики.
У маленького Бруно была одна большая проблема: он совершенно не любил ложиться спать вечером.
Каждый день, когда огромное древнее Солнце уставало светить, зевало и начинало медленно опускаться в теплую перину розовых облаков за Синими Горами, все стадо диплодоков собиралось на поляне Мягкого Мха. Взрослые динозавры складывали свои длинные-предлинные шеи удобными колечками, шумно вздыхали, так что с соседних кустов осыпалась роса, закрывали глаза и засыпали до самого утра.
Все — кроме Бруно.
Едва Мама-Ива укрывала его своим теплым длинным хвостом и шептала на ушко: «Спи, мой маленький листочек, ночь пришла», как у Бруно тут же начинали происходить странные вещи. Сначала у него просыпалось левое ушко и начинало прислушиваться к песням ночных цикад. Потом просыпался кончик хвоста и принимался тихонько постукивать по мху: тук-тук-тук. А затем широко-широко распахивались оба его больших карих глаза, потому что Бруно вдруг вспоминал, что за день он не успел доделать кучу важнейших дел!
— Мама, — громким шепотом спрашивал он, поднимая голову на длинной шее, как маленький перископ из-за кустов. — А куда уходит Солнышко, когда прячется за гору? У него там тоже есть гнездышко из папоротника?
— Есть, малыш, есть, — сонно бормотала Мама-Ива, не открывая глаз. — Самое мягкое облачное гнездышко. Спи давай.
Проходило две минуты. Бруно ворочался с правого бока на левый, потом с левого на правый, чихал от попавшей в ноздрю пушинки одуванчика и снова тянул маму за бок:
— Мам, а почему ночное небо темное, а звезды на нем светятся? Кто их там наверху зажигает? И почему они не падают вниз нам на спинки?
— Потому что они крепко держатся за небо лапками, — вздыхал во сне Папа-Гром, от голоса которого в ручье неподалеку начинали булькать пузырьки. — Если ты сейчас же не закроешь глазки, Бруно, твой собственный Сон обидится и уйдет к маленьким трицератопсам на тот берег реки…
Вот тут-то Бруно и задумался по-настоящему.
«Как это — Сон уйдет к трицератопсам?!» — удивился динозаврик, глядя на первую серебристую звездочку, которая только что мигнула ему с темнеющего фиолетового неба. — «Значит, Сон — он настоящий? Он где-то гуляет по лесу, приходит ко всем зверятам, а ко мне дорогу забыл?!»
Бруно аккуратно огляделся вокруг.
Папа-Гром уже тихонько посапывал во сне, пуская ноздрями легкие колечки теплого пара. Мама-Ива спала, положив голову на пушистую кочку. Даже его старшая сестренка Лили свернулась калачиком и во сне радостно причмокивала губами — наверное, ей снилась целая поляна сладких папоротников.
Только к нему одному Сон почему-то не пришел!
— Ну уж нет, — решительно прошептал Бруно сам себе. — Если мой Сон заблудился в лесу, я должен пойти ему навстречу и сам его найти! Иначе я так до самого утра не усну!
Он очень осторожно, стараясь не наступить на мамин хвост и не разбудить спящую под листом лопуха зеленую лягушку, выбрался из теплого гнездышка,ряхнул со спинки сухую травинку и на цыпочках зашагал по лунной тропинке к лесному ручью.
Встреча у Зеркального ручья и сонные пузырьки
Ночной доисторический лес совсем не был страшным — он был волшебным, тихим и пах чем-то невероятно вкусным: нагретой за день сосновой смолой, ночными белыми цветами магнолии, которые распускались только при свете Луны, и теплой речной водой.
Под широкими лапками Бруно мягко пружинил пушистый мох, похожий на толстый бабушкин ковер, а вокруг его длинной шеи то и дело пролетали маленькие лесные светлячки. В те времена светлячки были размером с крупную сливу и светились разными огоньками: одни — теплым золотистым светом, как маленькие фонарики, другие — нежно-голубым, а третьи — мягким зеленым.
Бруно шел по тропинке, вежливо уступая дорогу спешившим по своим делам ночным жукам-рогачам, и вглядывался под каждый широкий лист папоротника:
— Эй, Сон! — тихонько звал он, заглядывая под корни старого хвоща. — Мой маленький Сон, ты случайно не здесь спрятался? Выходи, я тебя совсем не боюсь!
Но под хвощом никого не было, кроме старой улитки, которая уже давно залезла в свой полосатый домик-ракушку и закрыла за собой дверцу.
Тропинка вывела динозаврика к Зеркальному ручью.
Вода в ручье текла так медленно и плавно, что в ней, как в настоящем зеркале, отражалась круглая желтая Луна и высокие силуэты деревьев. На плоском теплом камушке у самой воды лежал, положив широкую морду на передние лапы, старый знакомый Бруно — добродушный толстый крокодил Дрема, который жил в этом ручье еще с тех пор, когда Папа-Гром был маленьким.
Дрема не спал — он лениво смотрел одним приоткрытым желтым глазом на лунную дорожку на воде и раз в минуту пускал носом в воду смешной круглый пузырик: бульк… бульк…
— Добрый вечер, дядюшка Дрема! — вежливо поздоровался Бруно, останавливаясь у берега, чтобы не намутить воду. — Простите, что отвлекаю вас от пускания пузыриков, но вы случайно не видели здесь мой Сон?
Крокодил Дрема медленно-медленно повернул голову, открыл второй глаз и сонно зевнул — так широко и сладко, что Бруно тоже невольно чуть-чуть приоткрыл рот, но вовремя спохватился.
— Сон, говоришь, малыш? — прогудел старый крокодил голосом, похожим на тихое журчание воды по гладким камешкам. — Какой же он из себя, твой Сон? Я тут с самого заката лежу, многих видел. Видел, как пробегала быстрая ящерка-бегунья к себе в норку, видел, как рыбы-лунницы на дно спать опускались… А твоего Сна не приметил. Может, он в воде плавает?
Бруно наклонил свою длинную шею к самой воде и заглянул в ручей.
На песчаном дне, среди плавно колышущихся зеленых водорослей, рядышком, нос к носу, неподвижно висели в прозрачной воде серебристые рыбки. Глазки у них были открыты (ведь у рыбок нет век!), но они крепко-крепко спали, тихонько шевеля плавниками в такт ласковому течению. Вода качала их так бережно и мерно — вправо-влево, вправо-влево, — что Бруно вдруг почувствовал, как его собственные лапки на берегу стали какими-то удивительно тяжелыми и теплыми, будто налились сладким грушевым сиропом.
— Как у вас тут уютно булькает, дядюшка Дрема, — тихо сказал Бруно, чувствуя, как его веки сами собой начинают понемногу опускаться. — А как вы засыпаете?
— О-о-о, это очень простая наука, дружок, — прошептал старый крокодил, закрывая глаза и снова пуская в воду сонный пузырик: бульк… — Нужно просто лечь пузиком на теплый камушек, слушать, как ручеек поет свою бесконечную песенку: «ш-ш-ш, жур-жур, баю-бай», и дышать так же медленно, как течет водичка… Вдох — и волна пошла к бережку… Выдох — и волна откатилась обратно…
Бруно попробовал подышать так же, как ручеек: медленный-медленный глубокий вдох носом — и долгий, теплый выдох…
В животике у него сразу разлилось приятное тепло, а кончик хвоста перестал стучать по траве и спокойно улегся на песок.
— Спасибо вам, дядюшка Дрема, — сонно пробормотал динозаврик, делая большой зевок: а-а-ах! — В лапки мой Сон уже немножко пришел, они уже совсем теплые стали… Только глазки еще хотят узнать, где живут звезды. Я пойду дальше по тропинке, спрошу у тех, кто сидит наверху!
— Иди, малыш, иди, только не торопись, ночью никто никуда не бегает… — шепнул ему вслед крокодил Дрема и тут же сладко засопел на своем камушке.
Колыбельная крылатой тетушки Пикки и облачное одеяло
Бруно шел дальше по лесной тропинке, но теперь он уже не прыгал через кочки, как днем, а шагал медленно, плавно и мягко, переставляя свои тяжелые теплые лапки: топ… топ… топ…
Вскоре тропинка привела его к самому большому дереву в Изумрудной Долине — тысячелетнему папоротниковому древу, ствол которого не смогли бы обхватить даже пять диплодоков, если бы взялись за хвосты.
Высоко-высоко на нижней широкой ветке этого дерева, укутавшись в свои широкие кожистые крылья, как в теплый бархатный плащ с капюшоном, сидела знакомая летающая рептилия — тетушка птерозавр по имени Пикки, а под ее крылышком, тесно прижавшись друг к другу пушистыми спинками, сидели трое ее маленьких птенцов.
Птенцы уже почти спали, только самый младший, совсем как Бруно полчаса назад, то и дело высовывал свой длинный клювик из-под маминого крыла и тихонько попискивал.
А тетушка Пикки мерно покачивалась вместе с веткой на теплом ночном ветерке и напевала своим малышам тихую, протяжную песенку, похожую на шелест широких листьев:
Ночь укрыла синий лес,
Звезды смотрят к нам с небес,
Ветер крылышки сложил,
Всех зверят уложил…
Спят кувшинки на пруду,
Спят улитки на листу,
Даже гром за синей кручей
Спит на мягкой белой туче…
Бруно остановился под деревом, вытянул свою длинную-предлинную шею вверх, так что его мордочка оказалась как раз напротив ветки, и тихонько, чтобы не разбудить птенцов, спросил:
— Тетушка Пикки, здравствуйте! Вы так высоко летаете днем под самыми облаками — вы случайно не видели сверху, куда спрятался мой Сон? Я его везде ищу: у ручья был, лапки у меня уже сонные и теплые, а в головку Сон еще не пришел!
Тетушка Пикки ласково посмотрела на маленького диплодока своими большими, умными темными глазами и улыбнулась уголками клюва.
— Ах ты, полуночник длинношеий, — прошептала она, легонько погладив Бруно кончиком своего мягкого крыла по теплой макушке с пятнышками. — Разве ж Сон ищут с широко открытыми глазами, бегая по лесу? Сон — он ведь очень пугливый и скромный, как маленький ночной мотылек. Пока ты крутишь головой и смотришь по сторонам, он боится к тебе приблизиться и сидит вон на том пушистом облачке, ждет, когда ты приготовишь для него домик.
— Какой домик? — удивился Бруно, и его глазки снова чуть-чуть прикрылись от того, как приятно и нежно тетушка Пикки погладила его по голове.
— Самый уютный домик на свете — за закрытыми ресничками, — тихо объяснила крылатая мама, продолжая мерно покачиваться на ветке: кач-кач, кач-кач. — Ведь самые интересные сказки и самые красивые цветные картинки Сон показывает только тогда, когда шторки на глазках закрыты! Ты попробуй закрой глазки всего на одну минутку и послушай, как ветерок качает верхушки деревьев. Слышишь? Шу-у-у… шу-у-у…
Бруно послушно закрыл глаза, стоя прямо под деревом.
И вправду! Стоило ему опустить пушистые ресницы, как темнота внутри под веками оказалась вовсе не черной и не скучной! В ней тут же закружились мягкие, плавные разноцветные круги — золотистые, нежно-сиреневые, бирюзовые, словно те самые светлячки устроили хоровод в теплом тумане. А шелест огромных листьев над головой — шу-у-у, ш-ш-ш — укачивал так сладко, что шея Бруно сама собой стала мягкой, непослушной и медленно склонилась к пушистому кусту папоротника.
Он снова широко-широко, от души зевнул: а-а-а-ах! — и почувствовал, что теперь Сон забрался уже не только в его лапки и животик, но и в спинку, и в длинную шею, и даже кончики ушек стали тяжелыми и теплыми.
— Спасибо вам, тетушка Пикки, — совсем тихо, почти сквозь дрему прошептал Бруно, с трудом приоткрывая один глаз. — Вы правду сказали: он и впрямь сидел на облачке и ждал! Он уже почти совсем со мной… Только мне теперь нужно скорее вернуться на нашу поляну к маме и папе, а то я тут посреди тропинки усну, а без маминого теплого бока спать не так сладко!
— Конечно, малыш, возвращайся к маме, — прошептала тетушка Пикки, пряча голову под крыло. — Вон видишь, светлячки уже выстроились над тропинкой — они проводят тебя до самого гнездышка, чтобы ты в темноте не споткнулся о корешок. Доброй ночи, Бруно…
Светлячковый фонарик и мудрая Черепаха у Синего холма
Над мшистой тропинкой действительно парили три больших золотистых светлячка. Они летели медленно-медленно, покачиваясь в воздухе, как маленькие теплые лампадки, и освещали мягким медовым светом каждый шаг динозаврика.
Бруно повернул обратно к поляне Мягкого Мха.
Теперь весь ночной лес вокруг него спал глубоким, безмятежным сном.
Спали в своих высоких гнездах на скалах крылатые птерозавры, укрывшись крыльями, как одеялами.
Спали на берегу широкой реки рогатые трицератопсы, собравшись в теплый дружный кружок и положив тяжелые головы с воротниками на мягкие песчаные дюны.
Спали в ветвях гинкго маленькие пушистые зверьки, свернувшись в теплые меховые клубочки и прикрыв носики пушистыми хвостиками.
Даже большие белые цветы папоротниковых лиан сложили свои лепестки в бутоны до утра, а ветер перестал шевелить травинки, улегшись отдыхать в глубоком ущелье между гор.
На полпути к дому, у подножия невысокого Синего холма, поросшего душистым ночным чабрецом и голубым вереском, Бруно увидел круглый, гладкий валун, который тихо светился в лунном свете.
Но когда светлячки подлетели ближе, оказалось, что это вовсе не камень, а панцирь самой старой и мудрой жительницы Изумрудной Долины — гигантской сухопутной черепахи Тортиллы-Баюшки. Она жила на свете так долго, что помнила еще те времена, когда Синие Горы были маленькими холмиками, и знала все сказки и все сны на Земле.
Старая черепаха уже наполовину втянула голову и лапы под свой сводчатый узорчатый панцирь, собираясь спать до утра, но, увидев бредущего за светлячками сонного маленького диплодока, который на ходу клевал носом, тепло улыбнулась:
— Куда это ты бредешь в такой поздний час, маленький Бруно? Все твои братья и сестры уже третий сон досматривают.
— Я иду домой к маме, бабушка Черепаха, — тихонько, еле переставляя тяжелые, совсем ватные лапки, ответил Бруно. — Я ходил искать свой Сон, а он, оказывается, все время ходил за мной по пятам! Вот только я боюсь, что пока дойду до нашей поляны, он мне какую-нибудь скучную сказку приснит, про обычные колючки… А вы знаете, откуда берутся самые добрые и счастливые сны?
Мудрая черепаха медленно кивнула головой:
— Знаю, малыш. Самые светлые, теплые и волшебные сны живут внутри каждого из нас — прямо там, где бьется твое доброе сердечко. Чтобы увидеть такой сон, нужно, когда ляжешь в свою теплую постельку и закроешь глазки, вспомнить все самое хорошее, что было с тобой сегодня днем: как светило теплое солнышко, как вкусно пахли зеленые листочки, как ты играл с друзьями в пятнашки у теплого водопада и как крепко тебя обнимает мама. Стоит только подумать об этом с улыбкой — и твой Сон сразу раскрасится самыми нежными, радужными красками и понесет тебя летать над облаками до самого утра…
Бруно даже не смог ответить словами — он только благодарно кивнул бабушке Черепахе своей сонной мордочкой, потому что язык у него во рту тоже уже почти уснул.
Вот и родная поляна Мягкого Мха.
В серебристом свете полной Луны, заливавшей поляну спокойным, ласковым сиянием, мирно спало все его родное стадо. Большие темные спины диплодоков мерно, как спокойные морские волны в тихую погоду, поднимались и опускались в такт глубокому, ровному сопению: вдох… выдох… вдох… выдох…
Мама-Ива спала на своем месте под раскидистым деревом гинкго, но ее длинный теплый хвост лежал полукругом так, что внутри оставалось свободное, нагретое ее дыханием местечко — как раз для маленького Бруно. Мама даже во сне знала, что ее непоседливый сынок скоро вернется, и берегла для него тепло.
Три золотистых светлячка довели динозаврика до самого края мшистого гнездышка, мигнули ему на прощание своими теплыми огоньками и бесшумно упорхнули вверх, к кронам деревьев, гася свои фонарики один за другим.
Самое теплое гнездышко на свете
Бруно тихонько переступил через мягкий валик мха и забрался на свое любимое место — прямо под теплый, гладкий мамин бок.
От Мамы-Ивы пахло самым родным и безопасным запахом в мире: нагретой солнцем травой, парным молоком, сладкой хвоей и бесконечной нежностью. Едва Бруно прижался спинкой к ее боку, как мама, даже не просыпаясь, ласково вздохнула во сне и укрыла его сверху изгибом своей длинной теплой шеи, защищая от любого ночного ветерка.
Бруно аккуратно подобрал под себя все четыре лапки — сначала передние, потом задние, — свернул свой длинный хвостик с пятнышками аккуратным колечком вокруг носа и положил голову на мягкую подушку из сухого папоротника.
Все его тело от кончика носа до кончика хвоста стало удивительно тяжелым, расслабленным и теплым, словно он лежал в теплой солнечной воде.
Его веки опустились сами собой — мягко, плотно и сладко.
Вспомнив совет мудрой Черепахи, Бруно тихонько улыбнулся в темноте с закрытыми глазами и подумал о том, какой чудесный завтра будет день, как утром проснется за Синими Горами отдохнувшее Солнышко и как хорошо сейчас лежать здесь, в безопасности и тишине, рядом с теми, кого любишь.
И в ту же секунду из-за пушистых ресничек к нему бесшумно шагнул его долгожданный, ласковый Сон.
Он был мягким, как теплое розовое облако на закате, и пах сладкими плодами магнолии. Сон бережно подхватил маленького динозаврика и понес его высоко-высоко над спящей Изумрудной Долиной — туда, где по фиолетовому небу плыли большие пушистые облака, похожие на белых диплодоков, где звезды тихонько звенели, как серебряные колокольчики, и где до самого утра звучала тихая, бесконечная колыбельная древнего леса:
Баю-бай, маленький Бруно…Спит река и спит поляна, спит далекая гора…Спи крепко и спокойно до самого утра…
Маленький динозаврик тихонько, счастливо вздохнул во сне, потерся носиком о мамино плечо и уснул — крепко-крепко, сладко-сладко, до первого золотого солнечного луча.
