Далеко-далеко, за синими лесами, за бескрайними заливными лугами, там, куда не ведут асфальтовые дороги и где не слышен гул машин, раскинулось Великое Изумрудное озеро. Вода в нем была такой чистой, что даже на самой глубине можно было разглядеть каждый камушек, каждую песчинку. По берегам озера густой стеной стоял камыш, нашептывая свои тайны летнему ветру, а чуть поодаль склоняли свои гибкие ветви плакучие ивы, купая узкие серебристые листья в прохладной воде.
В этом озере кипела своя, скрытая от человеческих глаз жизнь. На дне, среди затонувших коряг, строили свои домики деловитые раки. В зарослях кувшинок водили хороводы пучеглазые лягушки. Быстрые стайки уклеек серебряными стрелами проносились у самой поверхности, охотясь за беспечными комарами. Но правили этим водным миром две совершенно разные, гордые и непримиримые хозяйки.
Первой была щука по имени Матильда. Она считала себя полноправной королевой озерных глубин. Матильда была огромной, сильной рыбой с чешуей, отливающей темным золотом и болотной зеленью. Ее тело напоминало идеальную, смертоносную торпеду, а в широкой пасти в несколько рядов росли острые, как иголки, зубы. Матильда не любила суеты. Большую часть времени она проводила в темном омуте под корнями старого дуба, лениво шевеля мощными плавниками. Но стоило какой-нибудь неосторожной рыбешке зазеваться, как щука совершала молниеносный бросок — и только водоворот на поверхности воды напоминал о том, что секунду назад здесь кто-то плавал. Матильда была сурова, молчалива и считала всех обитателей озера своими подданными, которые существуют лишь для того, чтобы она не знала голода.
Второй хозяйкой была цапля Серафима. В отличие от Матильды, Серафима царила на мелководье. Это была невероятно элегантная, грациозная птица с пепельно-серым оперением, длинной, изящно изогнутой шеей и ногами, тонкими, словно тростниковые стебли. У Серафимы был длинный, острый желтый клюв, которым она владела виртуозно. Ее метод охоты кардинально отличался от щучьего. Цапля могла часами стоять в камышах, замерев, как изваяние, не шевеля ни единым перышком. Она ждала. И когда глупый лягушонок или зазевавшийся карасик подплывали слишком близко, желтый клюв вонзался в воду с точностью пущенной стрелы. Серафима была горделива, любила смотреть на всех свысока (что, учитывая длину ее ног, было нетрудно) и считала озеро своей законной столовой.
Конечно же, две такие королевы не могли ужиться в мире.
Их вражда началась не вчера и даже не в прошлом году. Это было давнее, принципиальное противостояние, свидетелями которого становились все обитатели Изумрудного озера. Щука и цапля поделили озеро на невидимые зоны влияния: глубина принадлежала Матильде, отмели — Серафиме. Но границы эти были зыбкими, и ссоры вспыхивали регулярно.
Одним ранним утром, когда над водой еще стелился густой, похожий на парное молоко туман, Серафима вышла на охоту. Она грациозно вышагивала по мелководью, высоко поднимая свои коленки, чтобы не создавать лишнего шума. Вдруг она заметила крупного, жирного окуня, который беспечно дремал у самого берега, спрятавшись в тени широкого листа кувшинки.
Цапля замерла. Она медленно, миллиметр за миллиметром, начала опускать клюв, готовясь к разящему удару. Еще секунда, еще одно неуловимое движение…
Но внезапно вода под листом кувшинки взорвалась фонтаном брызг. Огромная зеленоватая тень метнулась из глубины, лязгнули страшные челюсти, и окунь исчез, не успев даже пискнуть. Лишь круги пошли по воде, да оторванный лист кувшинки сиротливо закачался на волнах.
Серафима от возмущения захлопала крыльями, подняв целую бурю.
— Послушай, ты, зубастое бревно! — гневно проклекотала цапля, глядя, как Матильда неторопливо разворачивается на мелководье, явно наслаждаясь произведенным эффектом. — Это была моя добыча! Я выслеживала этого окуня полчаса! Какое право ты имеешь вторгаться на мои отмели?
Матильда лениво выпустила изо рта цепочку пузырьков и чуть высунула из воды свою массивную голову с холодными, немигающими желтыми глазами.
— Твои отмели? — насмешливо булькнула щука. — Окстись, пернатая палка. Всё это озеро — мое. От самого глубокого омута до последней песчинки на берегу. А окунь был глуп. В моем озере глупцам не место. Кто успел, тот и съел. Тебе бы не клювом щелкать, а двигаться быстрее. Но куда уж тебе с твоими ногами-спичками.
Серафима оскорбленно вытянула шею.
— Мои ноги — это эталон изящества! В отличие от тебя, скользкая, прожорливая торпеда. Ты только и умеешь, что прятаться в тине, как разбойница. Ни грации, ни стиля, ни ума! Удивительно, как ты еще не лопнула от собственной жадности.
— А ты, — парировала Матильда, слегка ударив хвостом по воде и обдав цаплю брызгами, — стоишь целыми днями в камышах, как сухое пугало. Даже лягушки над тобой смеются. Знаешь, как они тебя называют? «Жердь с клювом»!
На этих словах две лягушки, Квакушка и Прыгушка, сидевшие неподалеку на листе лотоса, испуганно пискнули и плюхнулись в воду — от греха подальше.
— Я — королева этого озера! — гордо заявила цапля, расправив свои великолепные серые крылья. — Мой род живет здесь веками. Птицы свободны, мы можем летать к облакам, а ты навсегда прикована к своему грязному дну.
— Летай куда хочешь, хоть на Луну, — огрызнулась щука, медленно погружаясь в воду. — Только рыбу мою не трогай. А не то однажды я решу, что лягушки мне надоели, и захочу попробовать на вкус цаплиные лапки. Поверь, мои зубы перекусят их так же легко, как сухую камышинку.
С этими словами Матильда ударила своим мощным хвостом и скрылась в темной глубине, оставив Серафиму кипеть от негодования на берегу. В тот день цапля не поймала ни одной рыбешки — от злости у нее дрожал клюв, и она промахивалась раз за разом. А щука, устроившись в своем омуте, чувствовала себя победительницей, хотя слова цапли про «грязное дно» всё-таки задели ее рыбью гордость.
Так шли дни, недели, месяцы. Лето в тот год выдалось на редкость жарким и засушливым.
Великая Засуха
Солнце палило нещадно, как огромная раскаленная сковорода на небе. Дождей не было уже больше месяца. Ни единого облачка не появлялось на горизонте. Земля вокруг озера потрескалась, покрывшись глубокими сухими морщинами. Камыш пожелтел, поник и начал жалобно шуршать на горячем ветру.
Но самое страшное происходило с самим Изумрудным озером. Оно начало мелеть.
Сначала вода отступила от берегов всего на полметра, обнажив скользкую черную грязь, усеянную пустыми раковинами улиток. Потом она отступила на метр, потом на два. Те отмели, где раньше Серафима часами стояла в прохладной воде, превратились в зловонные лужи, в которых копошились головастики. Озеро, когда-то огромное и полноводное, начало распадаться на отдельные водоемы.
Обитателей охватила паника. Мелкая рыбешка металась в поисках спасительной глубины. Раки срочно углубляли свои норы. Старый, мудрый сом Порфирий, который помнил времена, когда озеро было в три раза больше, созвал подводный совет.
— Беда идет, братья и сестры, — пророкотал Порфирий, шевеля длинными седыми усами. — Подземный ключ, который питал наше озеро холодной водой, иссяк. Жара выпарила воду. Если не пойдет дождь, мы все сваримся здесь, как в ухе. Всем рыбам приказываю уходить в самый глубокий омут. Там мы сможем продержаться еще немного.
Матильда тоже чувствовала, как вода становится непривычно теплой и бедной кислородом. Ей приходилось всё чаще подниматься к поверхности, чтобы жадно глотнуть воздуха. Но ее гордость не позволяла ей паниковать вместе с остальной мелюзгой. Она решила переждать засуху в своем любимом Северном заливе, который всегда славился прохладой из-за густых зарослей рогоза.
Однако Матильда совершила фатальную ошибку.
Она не учла, что Северный залив соединялся с основным озером узким мелководным проливом. В одну из особенно душных ночей вода упала настолько, что пролив пересох. Утром Матильда обнаружила, что она отрезана от глубокого омута непреодолимой песчаной косой.
Королева глубин оказалась заперта в небольшой луже, ширина которой едва превышала длину ее собственного тела.
Солнце поднималось всё выше. Вода в луже нагревалась с катастрофической скоростью. Матильда металась от края до края, поднимая тучи мутной взвеси. Она пыталась перепрыгнуть песчаную косу, но ее тяжелое тело лишь плюхалось в грязь, обдирая драгоценную чешую. С каждым часом воды становилось всё меньше. Жабры щуки судорожно открывались и закрывались, она задыхалась. Силы покидали великую охотницу. К полудню она уже не могла плавать — она просто лежала на боку в теплой грязи, едва шевеля плавниками, готовясь к бесславному концу.
А что же цапля Серафима?
Ей тоже приходилось несладко. Из-за жары вся рыба ушла на глубину, куда ее клюв не доставал. Лягушки зарылись глубоко в ил. Серафима голодала уже третий день. Ее грациозная походка стала неуверенной, перья потускнели и всклокочились. Она бродила по потрескавшемуся дну высохших заливов, надеясь найти хоть снулую рыбешку, оставленную беспощадным солнцем.
В полдень, изнемогая от жары и голода, Серафима забрела в Северный залив. И там, среди гниющего рогоза, в крошечной, кипящей на солнце луже, она увидела ее.
Свою заклятую врагиню. Щуку Матильду.
Серафима остановилась, не веря своим глазам. Огромная, сильная щука, которая еще недавно угрожала перекусить ей ноги, лежала абсолютно беспомощная. Ее жабры были забиты илом, чешуя высохла и поблекла. Матильда была на волосок от смерти.
Желудок цапли предательски заурчал. Голод затуманил разум. Вот она — добыча. Огромная, сытная, легкая добыча, которая сама далась в руки. Серафима могла бы одним ударом своего мощного клюва прекратить мучения щуки и обеспечить себя едой на несколько дней. Это был закон природы. Закон выживания.
Цапля медленно, как в трансе, подошла к луже. Она склонила свою длинную шею, прицеливаясь. Матильда приоткрыла один мутный желтый глаз. Она увидела над собой острый желтый клюв, но в ее взгляде не было страха. Лишь обреченность и затаенная тоска по холодной глубине.
— Давай, клюй, пернатая, — хрипло, едва слышно пропузырила щука, с трудом шевеля пересохшими челюстями. — Твой день. Радуйся. Я хотя бы умру в бою, а не задохнусь в этой проклятой грязи. Только знай… на вкус я буду как старый тинный башмак.
Серафима замерла. Клюв остановился в сантиметре от щучьей головы.
Цапля посмотрела в глаза врага. И вдруг она поняла одну простую, но поразительную вещь.
Без этой вредной, зубастой, высокомерной щуки озеро уже не будет прежним. Матильда была такой же неотъемлемой частью этого мира, как сами камыши, как ветер, как восход солнца. Их вечные перепалки придавали жизни смысл. Озеро, лишенное королевы глубин, потеряет свою силу. К тому же, в Серафиме взыграла птичья гордость. Добивать поверженного, умирающего от засухи врага — это недостойно истинной королевы мелководья. Это удел стервятников.
Серафима резко выпрямилась, щелкнув клювом в воздухе.
— Еще чего не хватало! — надменно произнесла цапля, хотя голос ее дрогнул. — Травиться старым, жестким мясом? Я птица с утонченным вкусом, а не падальщица. К тому же, если я тебя съем, с кем я буду ругаться по утрам? Мелкие лягушки не умеют спорить так изящно.
Матильда слабо шевельнула хвостом, не понимая, что происходит.
— Чего тебе надо тогда? Пришла поиздеваться? Уходи, дай умереть спокойно.
Но Серафиме было не до издевательств. У нее возник план. Безумный, отчаянный план спасения.
Неожиданный союз
— Слушай меня внимательно, зубастое недоразумение, — быстро заговорила цапля, оглядываясь по сторонам. — До глубокого омута, где прячется старый сом, всего двадцать метров. Но между нами сухая песчаная коса. Ты сама не переползешь.
— Я даже вздохнуть не могу, — хрипнула щука.
Серафима не стала тратить время на пустые разговоры. Она взмахнула крыльями и полетела к уцелевшим зарослям кувшинок в центре озера. Вернулась она через несколько минут, держа в клюве самый большой, сочный лист лотоса. Подлетев к луже, она зачерпнула листом воду из глубокого омута и принесла ее Матильде, аккуратно вылив холодную, чистую воду прямо на пересохшие жабры щуки.
Матильда вздрогнула. Вода принесла мгновенное, живительное облегчение. Она судорожно глотнула кислород, ее мутные глаза немного прояснились.
— Что ты делаешь? — спросила щука, в голосе которой впервые за всю ее жизнь прозвучали нотки растерянности.
— Я не дам тебе сдохнуть, Матильда. Иначе это озеро превратится в болото, а я не собираюсь жить в болоте. Я буду носить тебе воду, чтобы ты не высохла. А потом мы пророем канал.
Матильда хотела было язвительно заметить, что у цапли нет лопаты, но промолчала. Вместо этого она лишь тихо, с трудом выдавила:
— Спасибо… Серафима.
Цапля ничего не ответила. Она начала работать.
Это был каторжный труд. Серафима летала к омуту, зачерпывала воду в лист лотоса, приносила ее Матильде, выливала, а затем своим острым клювом начинала рыть землю. Удар за ударом. Желтый клюв вонзался в твердую, высохшую корку, отбрасывая в сторону куски грязи и песка. Серафима была птицей, созданной для легкой охоты, а не для земляных работ. Ее клюв тупился, шея ныла от невыносимого напряжения, красивые перья покрылись коркой грязной пыли. Она стирала в кровь пальцы на ногах, упираясь в землю.
Солнце жгло ее спину. Голод давал о себе знать, голова кружилась. Но она не останавливалась. Она рубила клювом песок, создавая узкую, но глубокую траншею, которая должна была соединить лужу с омутом.
Матильда, пришедшая в себя благодаря принесенной воде, наблюдала за этим с растущим изумлением. Щука, всю жизнь верившая только в закон силы и жестокости, не могла понять, ради чего эта высокомерная птица рискует своей жизнью и здоровьем, спасая ту, кто еще недавно желал ей смерти.
Канал продвигался медленно. К вечеру, когда солнце начало клониться к закату, окрасив небо в кроваво-красные тона, Серафима прорыла половину пути. Она едва стояла на ногах, тяжело дыша через открытый, перепачканный грязью клюв.
В этот момент случилось самое страшное.
Запах свежей, влажной рыбы и беззащитной птицы привлек внимание того, кого боялись все обитатели прибрежных лесов.
Из кустов сухой ежевики на берег бесшумно, как рыжая тень, скользнула лиса по имени Елизавета.
Это была старая, хитрая и очень голодная лисица. Засуха лишила ее привычной добычи — мыши попрятались глубоко в норы. Увидев в высохшем заливе измученную цаплю и полумертвую огромную щуку, Елизавета облизнулась. Это был настоящий пир. Две жирные порции сразу.
— Какая трогательная картина, — пропела лиса мягким, елейным голоском, медленно, на полусогнутых лапах приближаясь к Серафиме. — Птичка строит домик для рыбки. Как жаль, что я прерву эту идиллию. Я съем вас обеих. Сначала тебя, длинноногая, пока ты не улетела, а потом эту жирную рыбку на десерт.
Серафима попыталась взлететь, но силы покинули ее. Крылья налились свинцом, она лишь неуклюже взмахнула ими, подняв облачко пыли, и рухнула на колени. Клюв ее бессильно ткнулся в песок. Она была слишком истощена, чтобы защищаться.
Лиса прижала уши и приготовилась к финальному, смертоносному прыжку.
И тут Матильда поняла: это конец. Серафима спасала ее, и теперь из-за нее погибнет. Щучья гордость взревела, заглушая слабость. В Матильде проснулся древний, первобытный инстинкт хищника. Она не могла позволить какой-то блохастой сухопутной твари диктовать условия в ее озере.
Матильда собрала все свои жалкие крохи сил, оставшиеся в иссушенных мышцах. Она изогнулась дугой, как натянутая тетива лука, прямо в своей луже. И когда лиса, оттолкнувшись задними лапами, взмыла в воздух, целясь цапле в шею, щука совершила немыслимое.
Она выбросила свое тяжелое тело из лужи, взмыв в воздух на добрых полметра, наперерез летящей лисе.
Матильда не могла укусить лису — у нее не было точки опоры. Но она всей своей массой, покрытой скользкой грязью и твердой чешуей, врезалась лисе прямо в морду. Острые грудные плавники щуки полоснули лису по носу.
Елизавета взвизгнула от неожиданности и боли. Удар сбил ее в полете. Она кубарем покатилась по сухой грязи, чихая и отплевываясь от рыбьей слизи, попавшей в глаза. Лиса ожидала встретить покорную, слабую добычу, а не летающую, бьющуюся торпеду.
Матильда с влажным шлепком упала обратно в незаконченный канал, выбивая остатки воздуха из жабр.
— Ах ты ж мерзкая рыбина! — завизжала лиса, протирая глаза лапами. Но этого секундного замешательства хватило.
Адреналин, вспыхнувший от смертельной опасности, вернул Серафиме силы. Цапля с яростным, не свойственным ей криком вскочила на ноги. Она расправила свои широкие серые крылья, визуально увеличившись в два раза, и с силой, на какую только была способна, вонзила свой длинный, твердый, как копье, клюв прямо в рыжий лисий зад.
Елизавета взвыла так, что этот звук, наверное, был слышен в соседнем лесу. Она не стала дожидаться второго удара. Поджав хвост, теряя клочья рыжей шерсти, лиса позорно бежала с поля боя, скрывшись в густых кустах и больше никогда не появляясь на берегах Изумрудного озера.
Серафима тяжело осела на песок. Матильда лежала в полуметре от нее, в сухом русле канала. Щука отдала последние силы ради этого прыжка. Ее глаза закрывались.
— Ты спасла меня… — прошептала цапля, глядя на щуку с нескрываемым уважением.
— Долг платежом красен… — еле слышно ответила Матильда. — Жаль, что канал мы так и не докопали. Прости, пернатая. Озеро теперь твое.
— Нет! — крикнула Серафима. В ней проснулось второе дыхание, дыхание истинной дружбы. — Озеро наше! И ты не умрешь!
Цапля вскочила и принялась долбить землю клювом с такой скоростью и яростью, словно она была не птицей, а мощным экскаватором. Грязь и песок летели во все стороны. Она забыла про боль, про усталость. Она рубила и рыла, рыла и рубила. До спасительного омута оставалось три метра. Два метра. Один метр.
И вот, наконец, последний, мощный удар клюва пробил земляную перемычку.
Спасительная, холодная вода из глубокого омута с радостным бульканьем хлынула в прорытый канал. Поток подхватил полумертвую Матильду, омыл ее израненное, пересохшее тело, наполнил жабры живительным кислородом и мягко вынес ее в прохладную, темную глубину спасительной ямы.
Матильда исчезла в глубине. Серафима, окончательно обессилевшая, рухнула на берег. Ноги ее не держали. Она закрыла глаза, слушая тихое журчание воды, и провалилась в тяжелый, глубокий сон.
Тайна подземного ключа
Серафима проснулась оттого, что кто-то осторожно, но настойчиво толкал ее клюв. Она с трудом открыла глаза. Было раннее утро. Над водой стелился легкий туман.
Прямо перед ней, у самого берега, лежала огромная серебристая плотва. Идеально свежая, сверкающая чешуей. А рядом, в воде, деликатно шевеля плавниками, стояла Матильда.
Щука выглядела изрядно потрепанной, на ее боках виднелись царапины от лисьих когтей, но глаза снова горели холодным, уверенным светом.
— Ешь, — коротко приказала щука, кивнув на плотву. — Тебе нужны силы. Ты выглядишь так, будто тебя жевала корова и выплюнула.
Серафима не заставила себя просить дважды. Она проглотила плотву, чувствуя, как живительное тепло разливается по ее пустому желудку.
— Спасибо, Матильда, — искренне сказала цапля, приводя в порядок свои взъерошенные перья.
— Не за что. Считай это извинением за того окуня. Но у нас проблема, Серафима. Омут тоже пересыхает. Я говорила со старым сомом Порфирием. Он сказал, что засуха здесь ни при чем. Подземный ключ, питающий наше озеро, не высох. Он заблокирован.
— Как это заблокирован? — удивилась цапля.
— Несколько недель назад, когда была сильная гроза, в воду сорвался огромный валун с крутого берега. Он упал прямо на место выхода ключа на самом дне омута и закупорил его, как пробка бутылку. Без этого ключа озеро исчезнет через неделю, даже если пойдут дожди.
— И что делать? — встрепенулась Серафима. — Нужно сдвинуть этот валун!
— В том-то и беда, — вздохнула щука. — Порфирий слишком стар и слеп, он не может. Я плавала туда. Валун огромный. У меня нет рук, чтобы зацепиться за него, а просто толкаясь головой, я его не сдвину. Я рыла ил вокруг него, но он сидит плотно. Нужен рычаг. Крепкая ветка, которую можно подсунуть под камень.
— Я могу принести ветку! — воскликнула цапля. — Я найду самую крепкую дубовую корягу!
— А как ты доставишь ее на дно? — скептически спросила Матильда. — Ты же птица. Ты плаваешь, как поплавок, нырнуть на такую глубину ты не сможешь. У тебя перья, ты не уйдешь на дно.
Серафима задумалась. Это была правда. Она создана для мелководья, воздушных потоков, но глубоководное ныряние было не для нее.
Но вдруг ее глаза блеснули.
— Я не могу нырнуть. Но я могу стать тяжелой!
Матильда недоуменно моргнула.
— Ты о чем?
— Ищи Порфирия! Собирай самых сильных раков! Я сейчас вернусь! — крикнула Серафима и, с трудом оторвавшись от земли, тяжело полетела в сторону леса.
Матильда опустилась на дно. Она не знала, что задумала эта сумасшедшая птица, но почему-то впервые в жизни она ей абсолютно доверяла.
Серафима вернулась через час. Она тащила в клюве крепкую, как железо, изогнутую дубовую ветку. Но это было еще не всё. По берегам высохших заливов валялись брошенные рыбаками старые свинцовые грузила, сети и обрывки тяжелых веревок. Цапля собирала всё это. Она обмотала свои длинные ноги кусками старой сети, в ячейки которой вложила тяжелые камни и свинцовые грузила.
Теперь она была не изящной птицей, а тяжело вооруженным водолазом. Передвигаться по суше она почти не могла. Она доковыляла до края глубокого омута.
Матильда высунулась из воды. Увидев цаплю в таком наряде, она едва не подавилась водой от смеха.
— Ты похожа на утопленницу, которая решила надеть бусы из кирпичей!
— Молчи, зубастая! — проворчала Серафима, зажимая в клюве дубовую ветку. — Главное, чтобы это сработало. Встречай меня на дне. И учти, я не могу не дышать долго. У нас будет всего пара минут.
С этими словами Серафима шагнула с обрыва в омут.
Тяжелые камни мгновенно потянули ее на дно. Ощущение было пугающим. Холодная, темная вода сомкнулась над ее головой. Давление давило на уши. Свет солнца, пробивающийся сквозь толщу воды, становился всё тусклее, превращаясь в призрачное зеленоватое сияние.
Цапля опустилась на самое дно. Вокруг клубился ил, поднятый ее падением. Из мрака вынырнула Матильда, а за ней показался огромный, похожий на подводную гору, сом Порфирий и десятки крупных раков.
Прямо перед ними лежал огромный, гладкий серый валун. Он глубоко ушел в мягкий ил, и из-под него действительно едва заметно пробивалась тонкая струйка кристально чистой, ледяной воды. Ключ был здесь.
Серафима, преодолевая сопротивление воды, втиснула толстый конец дубовой коряги в узкую щель между валуном и твердым дном.
Матильда поняла задумку. Она подплыла к свободному концу ветки-рычага, уперлась в него своей массивной головой и начала давить изо всех сил вниз. Порфирий присоединился к ней, навалившись всем своим колоссальным весом. Десятки раков вцепились клешнями в корягу, помогая тянуть.
Серафима не могла давить — она была слишком легкой в воде, даже с камнями. Но она уперлась ногами в дно, а клювом вонзилась в сам валун, пытаясь расшатать его, как она расшатывала землю при строительстве канала.
Воздух в легких цапли заканчивался. В глазах начало темнеть, легкие горели огнем. Она понимала, что если они не сдвинут камень сейчас, она останется здесь навсегда, потому что всплыть с камнями на ногах она не сможет.
Матильда тоже была на пределе. Ее хвост бил по воде с такой силой, что на дне образовался настоящий шторм.
Вдруг дубовая коряга угрожающе хрустнула. Но прежде, чем она сломалась, валун с глухим, низким гулом, похожим на стон земли, чуть сдвинулся.
Этого было достаточно.
Подземный ключ, освободившись от многотонного гнета, взорвался с невероятной силой. Мощный поток ледяной, кристально чистой воды ударил из-под земли, как гейзер. Он подхватил тяжелый валун и отбросил его в сторону, как легкую гальку.
Вода хлынула в пересыхающий омут, закручиваясь в гигантский водоворот.
Серафима почувствовала, как теряет сознание. Ее клюв разжался. Она начала медленно заваливаться на бок.
Но Матильда была начеку. Огромная щука метнулась к цапле, своими острыми, как бритвы, зубами перекусила старые гнилые веревки, на которых держались камни на ногах птицы.
Освободившись от балласта, тело Серафимы, как пробка, взмыло к поверхности, подгоняемое мощным восходящим потоком воды из проснувшегося ключа. Матильда плыла рядом, подталкивая цаплю носом, чтобы та быстрее достигла живительного воздуха.
Они вырвались на поверхность одновременно. Серафима судорожно, с громким свистом втянула в себя воздух, жадно глотая кислород. Она кашляла, отплевывалась от тины, но была жива. Матильда вынырнула рядом, устало, но довольно булькая.
Вода вокруг них бурлила и пенилась. Изумрудное озеро возвращалось к жизни.
Новая эпоха Изумрудного озера
Прошло несколько недель. Засуха отступила, пролились долгожданные осенние дожди. Изумрудное озеро снова стало полноводным, широким и прекрасным. Вода залила высохшие отмели, камыш вновь зазеленел и гордо поднял свои метелки. Вернулись лягушки, раки отстроили новые, еще более глубокие норы, а стаи уклеек снова начали свои серебряные танцы.
Всё стало как прежде. За одним небольшим, но очень важным исключением.
Ранним, прохладным утром, когда солнце только начало золотить верхушки ив, цапля Серафима грациозно вышагивала по мелководью. Она была свежа, ее пепельные перья блестели, а желтый клюв был готов к охоте. Она заметила жирного карася, прицелилась…
Но тут рядом, едва слышно разрезая воду, появилась темная торпеда. Щука Матильда.
Карась, заметив две опасности сразу, в панике рванул в сторону.
Матильда не стала за ним гнаться. Она лениво остановилась рядом с цаплей.
— Доброе утро, пернатая, — буркнула щука, чуть высунув морду из воды.
— Доброе, зубастая, — ответила Серафима, не опуская клюва, но в ее голосе не было и тени прежней враждебности. — Ты мне рыбу распугала.
— Наловишь еще, — хмыкнула Матильда. — Ты же великая охотница. А если не наловишь — приплывай к старому дубу, я тебе пару пескарей оставлю. Ты же после той тяжелой работы совсем исхудала, того и гляди, ветром сдует.
Серафима тихо, по-птичьи рассмеялась, изящно изогнув шею.
— Переживаешь за мои ноги-спички, Матильда? Не бойся, они крепче, чем кажутся. А вот тебе бы поменьше жрать, а то застрянешь в камышах, как в тот раз, и мне снова придется тебя откапывать.
Они посмотрели друг на друга. Королева глубин и королева мелководья. Две самые сильные, самые гордые обитательницы озера. Они больше не делили озеро на зоны влияния. Они поняли главную мудрость, которую подарила им засуха: мир, в котором они живут, слишком хрупок, чтобы тратить время на глупые ссоры. Озеро принадлежит всем. И глубина, и мелководье, и шелест камышей, и темные омуты — всё это единый, неразрывный круг жизни, где каждая цапля нуждается в щуке, а каждая щука нуждается в цапле.
Лягушки Квакушка и Прыгушка, сидевшие на листе кувшинки, с изумлением наблюдали, как щука и цапля мирно беседуют в лучах утреннего солнца.
— Ты посмотри, — проквакала Квакушка. — Чудеса да и только. Жердь и бревно помирились.
— Тише ты! — шикнула на нее Прыгушка. — Услышат — съедят обеих. Они теперь банда!
Матильда, услышав лягушачий шепот, сделала резкий выпад хвостом в сторону кувшинки. Лягушки с истошным воплем нырнули на самое дно, вызвав у щуки и цапли дружный, искренний смех.
И с того самого дня на Изумрудном озере воцарился мир. Конечно, они иногда подшучивали друг над другом, ведь изменить свой характер полностью невозможно. Матильда иногда могла в шутку обдать Серафиму фонтаном брызг, а Серафима в отместку могла выхватить рыбешку прямо из-под носа у щуки. Но это были игры старых, проверенных друзей.
Они правили озером вместе, мудро и справедливо, охраняя его покой от лис, от браконьеров и от любых бед. И история о том, как длинноногая птица и зубастая рыба спасли свой мир, прорыв канал и сдвинув камень, стала настоящей легендой Изумрудного озера, которую старый сом Порфирий еще долгие годы рассказывал молодым малькам долгими зимними вечерами, когда озеро покрывалось толстым, безопасным льдом.
