1. Город, который смеялся
В 2029 году Лондон был городом, привыкшим к плохим новостям.
Наводнения у Темзы, перебои с электричеством, новые штаммы гриппа, лесные пожары в Европе, войны, которые начинались с одного сообщения в социальной сети и продолжались годами, — всё это перестало удивлять. Люди научились жить в постоянном ожидании катастрофы, словно ждали автобус, который давно сбился с расписания.
На экранах станций метро крутились объявления:
НОВАЯ ЭРА БЕЗОПАСНОСТИ.
ВАКЦИНАЦИЯ ДОСТУПНА ВО ВСЕХ РАЙОНАХ.
ДОВЕРЯЙТЕ НАУКЕ. ДОВЕРЯЙТЕ ДРУГ ДРУГУ.
Никто уже не читал эти слова.
Лайонел Верни работал курьером, хотя имел диплом историка и когда-то собирался защищать диссертацию о политической мифологии конца света. Его жизнь разрушилась не из-за одной большой трагедии, а из-за множества маленьких: закрытие университета, долги, болезнь матери, развод, потеря друзей, которые постепенно исчезали в чужих странах.
Он был человеком, который умел смеяться над всем, кроме себя.
У Лайонела не было постоянной квартиры. Он ночевал то у знакомых, то в маленькой студии на окраине, где холодильник гудел громче, чем спал его хозяин. Днём он развозил еду на электровелосипеде, а по вечерам подрабатывал экскурсоводом в музее, куда почти никто не приходил.
Именно там он впервые встретил Адриана.
Музей находился в бывшем здании парламента, превращённом после реконструкции в «Центр истории европейской цивилизации». Там хранились маски, рукописи, обломки спутников и предметы, назначение которых давно забыли. Лайонел водил посетителей по залам и рассказывал им, как человечество изобретало государства, деньги, порох, интернет и новые способы уничтожать себя.
Адриан Виндзор приходил каждый вторник.
Он был моложе Лайонела на два года, но выглядел старше. В нём не было усталости — только спокойствие человека, которому с детства объясняли, что он отвечает за чужие жизни. Его мать была премьер-министром Великобритании, а сам Адриан возглавлял фонд, занимавшийся климатическими миграциями и восстановлением разрушенных регионов.
Он приходил в музей один, без охраны, в сером пальто, с термосом кофе.
— Вы снова рассказываете людям, что Римская империя погибла из-за нехватки зерна? — спросил он однажды.
— Я рассказываю им, что империи погибают, когда начинают считать себя бессмертными.
— Это не одно и то же.
— Для империй — одно.
Адриан улыбнулся.
С этого началась их дружба.
Вскоре к ним присоединился Раймонд — бывший военный лётчик, теперь владелец компании по доставке медицинских грузов. В нём сочетались грубость, азарт и удивительная способность влюбляться в людей, места и идеи с одинаковой силой. Раймонд был старше, громче, красивее их обоих и всегда входил в комнату так, будто она принадлежала ему.
Пердита, его жена, считала это невыносимым.
— Он не входит в комнату, — говорила она Лайонелу. — Он объявляет ей войну.
Пердита работала оператором документального кино. Она снимала исчезающие деревни, затопленные города, людей, пересекающих границы с детьми на руках. Её камера видела слишком много, а потому сама Пердита редко смотрела людям в глаза.
Идрис, сестра Адриана, была врачом. Её спокойствие держалось на дисциплине, а дисциплина — на страхе. Она понимала, как мало отделяет жизнь от смерти, и потому никогда не опаздывала, не повышала голос и не обещала того, чего не могла выполнить.
Эвандна появилась позже. Она была специалисткой по синтетической биологии, работала в частной лаборатории в Женеве и однажды пришла на конференцию Адриана, чтобы публично назвать его фонд «театром для богатых с чистой совестью».
Через три недели они начали встречаться.
Лайонел помнил то время как самое счастливое в своей жизни.
Они собирались в квартире Раймонда, готовили еду, спорили о политике и спорили ещё сильнее, когда выпивали. Пердита включала музыку, Эвандна ругалась на всех за непонимание науки, а Адриан пытался убедить их, что даже самые безумные идеи можно превратить в законы.
Они были молоды. Или думали, что молоды.
Они верили в будущее не потому, что оно казалось добрым, а потому, что другого выбора не было.
Первые сообщения о болезни появились в конце ноября.
Сначала — в Улан-Баторе. Затем в Милане, Кейптауне и Стамбуле.
Болезнь называли по-разному: «белой горячкой», «северным гриппом», «штаммом Н-26». Симптомы напоминали обычную вирусную инфекцию: слабость, кашель, высокая температура. Но на третий или четвёртый день у больных начинались судороги, нарушалось дыхание, а кожа приобретала сероватый оттенок.
Вирус передавался воздушно-капельным путём.
Через неделю в аэропортах стояли очереди.
Через две недели закрыли школы.
Через месяц люди начали стучать в двери соседей, чтобы спросить, есть ли у них еда.
Правительства говорили, что ситуация под контролем.
Именно тогда Лайонел понял: всё будет гораздо хуже.
2. Зима без праздников
Рождество отменили неофициально.
Правительство не запретило праздники, но попросило граждан «проявить ответственность». Церкви перешли на трансляции, магазины закрывались раньше, а улицы опустели.
В окнах домов мерцали гирлянды. Иногда Лайонелу казалось, что город подаёт сигналы бедствия.
По телевизору выступала мать Адриана.
— Мы столкнулись с серьёзным вызовом, — говорила она. — Но страна сильна. Мы не позволим страху разрушить нашу солидарность.
На следующий день в Лондоне закончился инсулин.
Адриан пытался связаться с правительством, но его сообщения терялись среди сотен экстренных запросов. Раймонд организовал доставку лекарств из Франции, однако границы закрыли. Тогда он использовал свои старые военные связи, чтобы переправить груз через Ла-Манш.
Три грузовика дошли до Англии.
Два разграбили на трассе.
Третий исчез.
— Они не грабители, — сказал Раймонд, когда узнал о случившемся. — Они просто хотят, чтобы их дети жили.
— Это не делает их менее опасными, — ответила Идрис.
— Я не сказал, что делает.
В январе умерла мать Лайонела.
Она прожила в маленькой квартире на северо-западе Лондона и до последнего отказывалась ехать в больницу, потому что не хотела занимать место «кому-то моложе». Лайонел сидел рядом с ней в защитной маске, держал её за руку и слушал, как за окном проезжают редкие машины.
— Ты всегда был слишком злым, — прошептала она.
— Я не злой.
— Значит, слишком честный.
Он хотел ответить, но не смог.
После похорон — если можно было назвать похоронами кремацию без присутствующих — Лайонел переехал к Адриану. Тот жил в старом доме недалеко от Риджентс-парка. В нём были просторные комнаты, библиотека и запас воды на несколько месяцев. Адриан превратил столовую в пункт связи, а гостиную — в склад медикаментов.
Идрис работала по двадцать часов в сутки.
Эвандна искала способ остановить вирус.
Пердита снимала происходящее.
Раймонд пытался поддерживать транспортную сеть.
Лайонел делал то, что умел лучше всего: записывал.
Он завёл электронный дневник и каждый вечер заносил туда количество заболевших, слухи, имена умерших, названия закрытых станций метро и мелкие подробности, которые никто не считал важными.
Сегодня над Лондоном впервые за двадцать лет не было следов самолётов.
В парке видели лису. Она не боялась людей.
Адриан забыл выключить чайник и впервые за месяц выругался.
Идрис спала сорок минут. Эвандна сказала, что это слишком много.
Смерть наступала волнами.
Сначала умерли старики.
Потом люди с хроническими заболеваниями.
Потом врачи.
Потом те, кто не успел найти работу, убежище или просто чистую воду.
Города пытались сопротивляться. В интернете распространялись инструкции, схемы, молитвы и теории заговора. Одни утверждали, что вирус был создан правительствами, другие — что он прилетел из космоса, третьи продавали амулеты от заражения.
А затем перестал работать интернет.
Лондон погрузился в тишину, которую нарушали только сирены.
В феврале умер Раймонд.
Он отправился на склад в доках, чтобы забрать генераторы. С ним поехали трое добровольцев. Они не вернулись.
Через два дня тело Раймонда нашли в фургоне.
Пердита не плакала. Она только сидела рядом с ним, прижимая к груди камеру.
— Я не буду это снимать, — сказала она.
— Никто не просит, — ответил Лайонел.
— Я всю жизнь снимала смерть, чтобы доказать, что она была. А теперь доказательств будет больше, чем памяти.
В ту ночь Пердита исчезла.
Её нашли утром в гараже, где она пыталась завести старый мотоцикл Раймонда. Мотоцикл не работал.
— Я хотела уехать, — сказала она. — Но не знаю куда.
Никто не знал куда.
3. Эвандна и формула спасения
Весной болезнь ослабла.
Не исчезла — просто изменилась.
Некоторые люди стали выздоравливать. У них сохранялся кашель, слабость, потеря памяти, но они не умирали. В их крови обнаружили антитела.
Эвандна отправила образцы в лабораторию, с которой ещё сохранялась связь в Осло. Через несколько недель пришёл ответ: у неё был иммунитет.
— Ты можешь создать вакцину? — спросил Адриан.
— Возможно.
— Что значит «возможно»?
— Это значит, что мне нужно оборудование, которого у нас нет. И время.
— Сколько?
— Месяц. Может быть, два.
— У нас нет двух месяцев.
Эвандна посмотрела на него.
— Тогда у нас нет вакцины.
Они перебрались в исследовательский центр в Кембридже. Университет пустовал. В лабораториях стояли отключённые компьютеры, на стенах висели схемы экспериментов, а в морозильниках хранились образцы клеток, обречённые погибнуть вместе с электричеством.
Идрис организовала там медицинский пункт.
Адриан связался с правительством.
Ответ пришёл через три дня:
Сохраняйте порядок. Не покидайте территорию. Центральное командование восстановит снабжение.
Центральное командование больше не существовало.
В июне умерла мать Адриана.
Официальное сообщение сообщило, что премьер-министр скончалась «после продолжительной болезни». На самом деле она умерла в подземном убежище, окружённая двадцатью охранниками и четырьмя генераторами.
Адриан узнал об этом из короткой радиопередачи.
Он не плакал.
— Я думал, что если она умрёт, мне станет легче, — сказал он Лайонелу. — Это ужасно?
— Нет.
— Я хотел, чтобы она увидела последствия всего, что сделала.
— Это не делает тебя плохим.
— А что делает?
Лайонел посмотрел на него.
— То, что ты всё ещё считаешь себя обязанным быть хорошим.
Вакцину Эвандна создала через семь недель.
Она работала всю ночь, когда получила первый результат. Не закричала, не засмеялась, не позвала остальных. Просто села на пол лаборатории и закрыла лицо руками.
Первую дозу ввели Идрис.
Вторую — Адриану.
Третью — Лайонелу.
Четвёртую Эвандна оставила себе.
Утром она умерла.
Вирус проник в её организм раньше, чем вакцина успела сформировать защиту. Она знала это, но не сказала никому. Лайонел нашёл её возле окна, когда за стеклом поднимался туман.
— Ты знала? — спросил он.
— Да.
— Почему не сказала?
— Потому что вы бы попытались меня спасти.
— Мы могли бы.
— Нет.
— Ты не имела права решать за нас.
Эвандна улыбнулась.
— Учёные всю жизнь решают за других. Иногда приятно выбрать самой.
Она умерла до рассвета.
Вакцину назвали «формулой Эвандны».
Но формула не спасла мир.
Для массового производства требовались фабрики, электричество, транспорт, чистая вода и люди. Большая часть этого уже исчезла.
Выжившие разбились на группы. Одни пытались восстановить города. Другие объявляли себя пророками. Третьи охотились на тех, у кого были лекарства.
До Кембриджа дошёл слух, что в Шотландии существует община, где собрали оборудование для производства вакцины.
Адриан решил отправиться туда.
Пердита осталась.
— Я не могу снова ехать с вами, — сказала она. — Я уже потеряла Раймонда. Если пойду, то потеряю вас тоже.
— Мы можем остаться, — ответил Адриан.
— Нет. Ты не умеешь оставаться. Ты умеешь только вести.
Он не стал спорить.
Утром они выехали на север: Адриан, Лайонел, Идрис и ещё девять человек.
В их машинах лежали лекарства, семена, батареи, инструменты и маленькая коробка с образцами вакцины.
За спиной оставалась страна, которая ещё недавно называла себя великой державой.
4. Дорога на север
Дороги были почти пусты.
Иногда им встречались заброшенные автомобили. Иногда — люди, стоявшие у обочины и поднимавшие руки. Они старались брать попутчиков, но вскоре поняли, что не могут спасти всех.
Это открытие стало первой настоящей трещиной между ними.
— У нас есть место в фургоне, — сказал Лайонел, когда они увидели семью из четырёх человек.
— У нас есть место для воды, — возразила Идрис. — Если возьмём их, не доедем.
— Тогда оставим их умирать?
— Я не говорю, что это справедливо.
— Ты говоришь, что это необходимо.
— Да.
Адриан молчал.
Он всегда молчал, когда должен был выбирать.
В тот вечер они остановились возле заброшенной школы. В классе нашли рисунки учеников: дома, солнце, котов, зелёные деревья. На одном рисунке стояла подпись:
КОГДА Я ВЫРАСТУ, Я БУДУ СТРОИТЕЛЕМ.
Лайонел долго смотрел на эту фразу.
— Что? — спросил Адриан.
— Думаю, они всё-таки были правы.
— Кто?
— Дети. Будущее действительно принадлежит строителям.
— А не политикам?
— Особенно не политикам.
В Йоркшире на них напали.
Нападавшие не были похожи на бандитов. Это были обычные люди в тёплых куртках, с охотничьими ружьями и самодельными масками. Они требовали лекарства.
Один из них сказал, что его дочь больна.
Идрис попыталась объяснить, что у них нет лишних препаратов.
Он выстрелил.
Пуля попала ей в плечо.
Лайонел ответил раньше, чем успел подумать. Человек упал в снег.
Остальные нападавшие скрылись.
Идрис, бледная от боли, сама перевязала рану.
— Ты убил его, — сказала она Лайонелу.
— Он стрелял в тебя.
— Это не ответ.
— Я знаю.
Он не спал всю ночь.
Адриан сидел рядом на ступенях школы.
— Ты спас Идрис, — сказал он.
— Я убил человека.
— Война состоит из таких решений.
— Это не война.
— А что?
Лайонел посмотрел на тёмное поле.
— Это то, что происходит, когда война заканчивается и никто не знает, что делать дальше.
Через три дня они достигли Шотландии.
Общины не существовало.
Остались только пустые ангары, обесточенные лаборатории и горы документов, разбросанных по полу. Оказалось, что производство вакцины пытались запустить, но сотрудники заразились. Последний отчёт был датирован двумя месяцами ранее.
Адриан прочёл его и сел прямо на землю.
— Мы ехали сюда за мёртвыми.
— Нет, — сказала Идрис. — Мы ехали сюда за оборудованием.
Она была права.
Они нашли реакторы, фильтры, лабораторные установки и семена растений, способных расти в холодном климате. Но самое важное обнаружили в подземном хранилище: сервер с архивом генетических данных и автономный источник энергии.
Система могла работать ещё около года.
Значит, у них был шанс.
Не спасти человечество.
Но сохранить возможность, что оно когда-нибудь появится снова.
5. Новый город
Они основали поселение на острове Скай.
Там находилась старая метеорологическая станция, несколько ветряных турбин и заброшенный туристический комплекс. Вокруг простирались холмы, озёра и море. Место казалось слишком красивым для мира, который погиб.
Первые месяцы были ужасны.
Они не умели выращивать картофель, ломали оборудование, спорили из-за распределения еды и несколько раз чуть не погибли из-за неисправной системы очистки воды.
Но постепенно появились правила.
Каждый работал.
Каждый учился.
Никто не мог владеть запасами лично.
Дети, которых они нашли на дороге, получили имена и обязанности. Их было семеро. Самой младшей, девочке с чёрными волосами, исполнилось пять лет.
Она не помнила свою семью.
Её назвали Мэри.
— Почему Мэри? — спросил Лайонел.
— Потому что красивое имя, — ответила Идрис.
Лайонел ничего не сказал.
Он уже знал, что люди редко понимают значение имён, которые дают своим детям.
Адриан стал руководителем поселения, хотя не любил это слово. Он организовал связь с другими выжившими группами, отправлял радиосообщения и пытался убедить людей сотрудничать.
Ответы приходили редко.
Иногда — с материка.
Иногда — из Ирландии.
Однажды им передали, что в Норвегии сохранился город с населением около пяти тысяч человек.
Другой раз — что в Африке возникла новая конфедерация.
Потом связь оборвалась.
Идрис заметила, что у неё ухудшается память.
Сначала она забывала даты. Потом имена. Однажды она не узнала дорогу к медицинскому центру.
— Это последствия болезни, — сказала она.
— Это можно лечить? — спросил Адриан.
— Нет.
— Но ты же врач.
— Именно поэтому я знаю.
Она продолжала работать, пока могла. Учила детей основам медицины, выращивала лекарственные растения, проверяла вакцину. Однажды вечером она позвала Лайонела к берегу.
Море было гладким. Над водой висела зелёная полоса северного сияния.
— Я не хочу, чтобы ты писал обо мне как о святой, — сказала она.
— Я не пишу о людях как о святых.
— Пишешь.
— Я пишу правду.
— Нет. Ты собираешь из правды памятники.
Лайонел промолчал.
— Если я забуду вас, — продолжила Идрис, — не сердитесь.
— Мы не будем.
— И не пытайтесь каждый день напоминать мне, кто я.
— Почему?
— Потому что человек — не список фактов. Если я забуду, что была врачом, но буду смеяться с вами, разве я стану меньше собой?
Лайонел ответил не сразу.
— Нет.
— Вот и хорошо.
Она умерла зимой.
Её нашли сидящей у окна медицинского центра. В руках она держала старую фотографию, на которой все они стояли у дома Раймонда в Лондоне.
На обратной стороне было написано:
Нам казалось, что это начало.
6. Последняя новость
Прошло семь лет.
Из всех прежних спутников Лайонела остался только Адриан.
Он сильно изменился. Волосы поседели, лицо стало резче, движения — медленнее. Он больше не носил пальто, не выступал по радио и не пытался говорить с людьми языком надежды.
— Надежда стала политическим словом, — сказал он однажды. — Я ему больше не доверяю.
Лайонел продолжал писать.
Он заполнял тетради, жёсткие диски, стеклянные пластины, бумажные книги. Он записывал всё: рецепты, схемы, истории умерших, детские песни, устройство ветряной турбины, правила выращивания зерна, описание языка, на котором говорили его родители.
Мэри стала взрослой.
Она умела читать, чинить генераторы и стрелять. Она не помнила мира до болезни и потому не скучала по нему.
— Вы всё время говорите, каким он был, — сказала она Лайонелу. — А он действительно был лучше?
— Нет.
— Хуже?
— Тоже нет.
— Тогда зачем вы его вспоминаете?
Лайонел подумал.
— Чтобы ты могла выбрать, что повторять, а что нет.
Мэри нахмурилась.
— Если я не повторю ваши ошибки, это будет означать, что я лучше вас?
— Нет. Только то, что ты была внимательнее.
Весной Адриан заболел.
У него поднялась температура, появились судороги. Лайонел нашёл его в библиотеке. Старик лежал на полу, а вокруг него были разбросаны книги.
— Не вызывай Мэри, — прошептал Адриан.
— Она должна знать.
— Пусть запомнит меня здоровым.
— Она не ребёнок.
— Для меня — ребёнок.
Лайонел помог ему лечь на кровать.
Болезнь возвращалась в разных формах. Иногда она была слабой, иногда — смертельной. Адриан, вероятно, заразился новым штаммом от группы с материка.
Два дня он метался в жару, говорил о парламенте, матери и Раймонде. На третий день пришёл в себя.
— Ты всё ещё пишешь? — спросил он.
— Да.
— Что теперь?
— Последнюю главу.
— Назовёшь её «Последний человек»?
Лайонел посмотрел на него.
— Это слишком громко.
— Ты всегда любил громкие названия.
— Я был моложе.
Адриан улыбнулся.
— Ты всё ещё моложе меня.
— Но уже не намного.
За окном начинался дождь.
— Лайонел, — сказал Адриан, — если я умру, не оставайся здесь один.
— Я не один. Есть Мэри, дети, остальные.
— Ты знаешь, что я имею в виду.
Лайонел знал.
Большинство людей поселения переселилось на материк. Там нашли более плодородные земли и следы других общин. На острове остались только они трое: Лайонел, Адриан и Мэри.
— Ты должен уйти, — сказал Адриан. — Увези архив.
— А ты?
— Я останусь.
— Почему?
— Потому что кто-то должен охранять это место.
— От кого?
Адриан посмотрел на стену, где висела карта мира.
— От забвения.
Он умер на рассвете.
Мэри сидела возле кровати до полудня. Потом встала, открыла окно и впустила холодный воздух.
— Он был хорошим человеком? — спросила она.
— Да.
— Даже если ошибался?
— Особенно тогда.
Они похоронили его на холме возле моря.
На могиле не поставили памятник. Только деревянную доску с именем:
АДРИАН ВИНДЗОР.
ОН ПЫТАЛСЯ ОСТАВИТЬ МИР ЛУЧШЕ, ЧЕМ НАШЁЛ.
Лайонел не был уверен, что это правда.
Но ему хотелось, чтобы так было.
7. Последний человек
После смерти Адриана остров стал слишком большим.
Лайонел и Мэри закрыли часть зданий, перенесли книги в подземное хранилище, проверили генераторы и составили план отъезда.
Они собирались присоединиться к поселению на материке.
Но ночью Мэри пришла к Лайонелу с радиоприёмником.
— Я поймала сигнал.
Он включил устройство.
Сначала послышался треск.
Потом голос.
Женский, молодой, неуверенный.
— …если кто-то принимает, ответьте. Мы на станции в Роттердаме. Нас сорок два человека. У нас есть семена, лекарства и оборудование для очистки воды. Повторяю…
Лайонел и Мэри переглянулись.
Сигнал был слабым, но настоящим.
— Они живы, — сказала Мэри.
— Да.
— Ты думал, что мы последние?
— Я думал, что все так думают.
Они отвечали четыре часа. Передавали координаты, описывали условия, спрашивали о маршрутах и погоде. Связь постоянно прерывалась, однако им удалось договориться: через два месяца корабль с материка должен был забрать их и доставить в новую общину.
Лайонел закончил дневник в ту же ночь.
Он сидел в библиотеке, где когда-то стоял Адриан, и смотрел на стопку тетрадей. На первой странице были записи о Лондоне, на последней — сведения о людях, которых он никогда не видел.
Он написал:
Я долго считал себя последним человеком, потому что вокруг меня умирали люди. Но последнее человечество — это не тот, кто остаётся один. Это тот, кто решает, что будет после него.
Он остановился.
За окном Мэри проверяла крепления на лодке. На горизонте светлело небо.
Лайонел продолжил:
Мы ошиблись, когда решили, будто конец мира должен выглядеть как огонь, гром и падение городов. На самом деле он пришёл тихо. В виде пустых школ, неотправленных сообщений, выключенных холодильников и имён, которые больше некому произнести.
Но и спасение пришло тихо.
В виде картофеля, посаженного в холодную землю.
В виде руки, протянутой незнакомцу.
В виде голоса, который пробился сквозь помехи.
В виде девочки, спросившей, действительно ли прошлое было лучше.
Он закрыл ноутбук.
Потом подумал и снова открыл его.
Внизу страницы Лайонел написал:
Если ты нашёл этот текст, значит, мы не были последними.
Не доверяй тем, кто обещает бессмертие.
Не бойся тех, кто признаёт страх.
Береги воду.
Учи детей.
Запоминай имена.
И никогда не принимай конец за судьбу.
Мэри позвала его с берега.
Лайонел вынес архив наружу.
Море было спокойным. Остров просыпался в сером свете, трава колыхалась под ветром, а над холмами кружили птицы, которых он не умел называть.
Они загрузили книги и оборудование в лодку.
Перед уходом Лайонел обернулся.
На вершине холма виднелась могила Адриана. Рядом росли жёлтые цветы — первые, посаженные детьми поселения.
— Ты попрощаешься? — спросила Мэри.
— Я уже попрощался.
— С ним?
— Со всеми.
— И что ты им сказал?
Лайонел посмотрел на море.
— Что мы продолжим.
Лодка отошла от берега.
За спиной оставался остров, где умерли последние воспоминания о старом мире. Впереди лежал материк — неизвестный, голодный, опасный, полный людей, которые ещё не знали друг друга.
На горизонте поднималось солнце.
Лайонел стоял у руля и держал курс.
Он больше не был последним человеком.
Но, возможно, впервые стал первым.
