Подземный гарнизон: каменное небо. Военная драма об обороне Аджимушкайских каменоломен. Русский автофикшн о 170 днях под землёй без солнца, воды и надежды
«Наверху было небо. Мы его помнили — серое, весеннее, в облаках. А потом забыли. Под землёй неба нет. Под землёй есть только камень, который дышит вместо тебя.»
— Из дневника младшего лейтенанта Александра Трофименко, найденного в Центральных каменоломнях
Глава первая. Воронка
Воронка была шириной в три метра — обычная воронка от авиабомбы, каких в Керчи к маю сорок второго было тысячи. Отличалась она только тем, что из неё шёл холод. Не сырость, не сквозняк — именно холод, плотный, подземный, как из открытого погреба.
Иван Ковалёв стоял на краю и смотрел вниз. Ему было тридцать четыре. Он был родом из-под Вологды, служил в пехоте, воевал с первого дня и за это время понял главное: человек ко всему привыкает, если очень хочет жить.
— Глубоко? — спросил он у сапёра, первым спустившегося в воронку.
— Три метра до свода. Дальше — штольня. Камень. Сухо.
— Воздух есть?
— Дышать можно. Пока.
Ковалёв обернулся. За ним стояла колонна — длинная, измученная, бесконечная. Бойцы, раненые, женщины с узлами, старики, дети. Их было несколько тысяч — тех, кто не успел уйти за Керченский пролив, кого отрезали, кто не хотел сдаваться. Над колонной висело небо — серое, низкое, в дыму. За холмами уже гремели немецкие танки. До них оставался час, может, меньше.
— Спускаемся, — сказал Ковалёв и прыгнул первым.
Первое, что он почувствовал, — холод. Второе — запах: сырой известняк, пыль, чужая земля. Третье — тишину. Такой тишины на поверхности не бывает. Фонарик выхватил стены — низкие, серо-жёлтые, изрезанные следами кирок. Старые каменоломни. Здесь добывали ракушечник ещё с прошлого века, крестьяне рубили камень на дома. Теперь в этих домах будут прятаться те, кто остался без дома.
Спуск длился всю ночь. Вниз шли по верёвкам, по доскам, по лестницам, сколоченным на скорую руку. Раненых спускали на носилках, детей — на руках. Кто-то падал, кто-то плакал, кто-то молился. К утру в штольнях было больше десяти тысяч человек.
К Ковалёву подошёл офицер — сухой, подтянутый, с усталыми глазами. Полковник Павел Ягунов.
— Ты кто?
— Старшина Ковалёв. Пехота.
— Сколько с тобой людей?
— Рота. Двадцать восемь.
— Маловато. — Ягунов осмотрелся, посветил по галерее. — Ладно. Будем строить гарнизон.
— Из чего строить?
— Из того, что есть. — Ягунов посмотрел прямо. — Запомни, старшина. Мы не отступаем. Мы встаём. Просто встаём ниже уровня земли.
Глава вторая. Вода
Первое, с чем столкнулись обитатели каменоломен, — нехватка воды. Единственный колодец находился на поверхности, в нескольких метрах от входа, и простреливался немцами. За ведро воды надо было заплатить ведром крови.
Двадцать первого мая медсестра Мария Молчанова пошла за водой для раненых. Немцы сначала не стреляли — может, не поняли, может, ждали. Она принесла семь вёдер. Восьмое принести не успела: тяжёлое ранение в живот. Через два дня она умерла. У неё остались трое маленьких детей.
— Маша, — сказал ей перед выходом врач госпиталя, — не ходи. Пошлём кого-нибудь другого.
— У других руки заняты. А у меня — ведро. Идите, я быстро.
Она не вернулась. Ведро, которое она несла, потом долго стояло в госпитале — пустое. Никто не решался его выбросить.
Воду приходилось добывать с боем. Но воевать за колодец было нельзя — слишком много людей, слишком мало воды. Тогда Ягунов приказал копать свой колодец. Под землёй. Пятнадцать метров сплошного камня — ракушечника, известняка, который крошился и резал руки, но поддавался. Копали ломами, кирками, руками.
— Товарищ полковник, — доложил Ковалёв через неделю, — не идёт. Камень.
— Копай дальше, — ответил Ягунов. — Там вода.
На девятом метре из стены ударил родник.
— Вода! — заорал кто-то. — Вода!
Ковалёв подбежал, опустил руку в струю. Вода была холодной, почти ледяной. Чистой. Он припал к струе, пил долго, жадно, фыркая. Потом оторвался и увидел, что рядом стоит мальчик — лет восьми, худой, с огромными глазами.
— Дяденька, — сказал мальчик. — А мне?
Ковалёв набрал воду в кружку, отдал. Мальчик пил медленно, маленькими глотками, как будто боялся, что вода кончится.
— Как тебя зовут?
— Витя.
— Витя, — сказал Ковалёв. — Ты теперь живёшь здесь. Понял?
— Понял. А мама?
— Где мама?
— Там. Наверху. Она не спустилась. Она сказала, что придёт.
Мама не пришла. Ковалёв это знал. Но сказал другое:
— Придёт.
Глава третья. Дети
Их было больше сотни — мальчики и девочки от трёх до четырнадцати. Они жили в отдельной галерее, которую все называли «детской». Стены там были расписаны мелом и углём: солнце, дома, лошади, самолёты. Того, чего не было под землёй.
— Дяденька, — к Ковалёву подошёл Витя. — А вы на войне были?
— Был.
— А немца видели?
— Видел.
— Страшный?
Ковалёв присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне.
— Знаешь, — сказал он, — страшный. Но не страшнее, чем ты. У него тоже две руки, две ноги. Просто он злой.
— А вы злой?
— Иногда.
В «детской» галерее работала школа. Учительница — Лидия Петровна, пожилая, с седыми косами, — учила детей читать, писать, считать. Учебников не было. Писали на камне мелом. Читали по памяти — стихи Пушкина, рассказы Толстого. Иногда пели.
Дети пели, а взрослые в соседних галереях слушали и плакали. Потому что детский голос под землёй звучит страшно — как будто ангелы заблудились и не могут найти выход.
Подростков не заставляли копать колодец и не посылали за водой. «Для бойцов мы были как роскошь, — вспоминал потом один из них. — Всё равно что их родные дети, оставшиеся дома. Нас охраняли, о нас заботились, над нами подшучивали». Но подземной жизни они хлебнули сполна. Пока не было колодца, обсасывали влажный потолок — рот разъедало жутко. Во время газовых атак вырывали канавку в рыхлой породе, опускали туда лицо, прикрывались ладонями — и так потихоньку дышали.
Глава четвертая. Газ
Это началось с шипения. Далёкого, глухого, как из закрытой бочки. Оно шло со стороны западных выходов, которые немцы засыпали землёй и мусором, а теперь начали закачивать туда что-то.
— Газ, — сказал врач госпиталя. — Хлор. Или что-то ещё.
— Всем в дальние галереи! — заорал Ковалёв. — Быстро! Мокрые тряпки на лицо!
Он бежал по штольням, кричал, поднимал людей. Кто-то не успевал. Кто-то не понимал. Кто-то оставался там, где был, — и затихал навсегда.
В госпитале подняли раненых — тех, кто мог идти. Остальных пришлось оставить.
— Мы не можем их бросить! — крикнула Клавдия, женщина из кухни.
— Мы все умрём, если останемся, — ответил врач. — Уходи.
Он остался с ранеными. До конца.
Немцы закачивали газ три часа. Потом прекратили. Потом закачали снова — через день. Потом ещё раз. Они не торопились. Они знали: время работает на них. Под землёй нет солнца, нет воды, нет воздуха — есть только камень, который медленно забирает жизнь.
Но камень помнил. Стены галерей были покрыты углём и мелом — не только рисунками детей, но и словами взрослых. Имена, даты, прощания. Кто-то писал коротко: «Умрём, но не сдадимся. Борисов». Кто-то — с надрывом: «Мама, я не вернусь. Прости меня. Коля». Кто-то — по-деловому, как в последнем рапорте: «Кто найдёт — передайте в Казань. Ильдар Сафин погиб. Мать — улица Кирова, 12».
Ковалёв читал эти надписи ночами, при свете коптилки. Он не писал. Он не знал, что сказать.
Глава пятая. Приказ
В конце августа Ягунов собрал офицеров. Их осталось немного — восемнадцать человек. Из десяти тысяч — восемь тысяч были мертвы, ранены или пленены. В живых — около двух тысяч, из них половина небоеспособные.
— Товарищи, — сказал Ягунов. — Больше мы не можем держать всех. Воздуха нет. Воды не хватает. Газ идёт каждый день. Если так пойдёт дальше — мы погибнем все. Медленно и бессмысленно.
— Что вы предлагаете? — спросил Ковалёв.
— Выйти. Не всем — частью. Женщины, дети, раненые. Пусть попробуют прорваться. Кто-то дойдёт.
— Их перебьют.
— Не всех. — Ягунов смотрел прямо. — А если мы останемся — перебьют всех.
Он помолчал.
— Я остаюсь. Со мной — боевые группы. Будем держать выходы до последнего. Чтобы дать вам время.
— Я остаюсь с вами, — сказал Ковалёв.
— Нет. Ты поведёшь людей.
— Товарищ полковник…
— Это приказ, старшина. — Голос Ягунова стал жёстким. — Ты умеешь ходить по камню. Ты знаешь выходы. Ты выведешь их.
Ковалёв опустил голову.
— Есть.
В ту же ночь началась подготовка. Женщин и детей собрали в дальних галереях. Выдали по куску хлеба и по фляге воды. Объяснили маршрут: через восточные штольни, к воронке, дальше — к балке, к лесу, к проливу.
— Витя, — сказал Ковалёв мальчику. — Ты идёшь со мной. Держись за меня и не отставай.
— А вы не бросите меня?
— Не брошу.
Мальчик вцепился в его руку так сильно, что Ковалёв почувствовал боль. Он не убрал руку.
Глава шестая. Выход
Вышли на рассвете. Воронка, через которую когда-то спускались в каменоломни, теперь была завалена — пришлось пробиваться через боковой лаз, вырытый сапёрами вручную. Лаз был узким. По нему ползли по одному. Первыми — дети. Потом — женщины. Потом — раненые. Ковалёв шёл замыкающим.
Снаружи был свет. Серый, холодный, рассветный. Он ударил по глазам так сильно, что Ковалёв ослеп на несколько секунд. Потом зрение вернулось — и он увидел небо. Он смотрел на него, задрав голову. Долго. Слишком долго.
— Матвей, — позвала Клавдия. — Идём. Нас заметят.
Они пошли. По балке, по кустам, по мокрой от росы траве. Немцы их не ждали — они считали, что в каменоломнях давно никто не живёт. Или что живые не выходят. Они ошибались.
Из двух тысяч вышли восемьсот. Из восьмисот до пролива дошли триста. Из трёхсот до своих добрались сто четыре человека. Ковалёв был среди них. Витя — тоже. Клавдия — тоже.
Эпилог
Полковник Павел Ягунов погиб 5 июля 1942 года. Он умер в бою, у выхода одной из штолен. Немцы не нашли его тела — камень схоронил командира.
В ноябре 1943 года Керчь освободили. В Аджимушкайские каменоломни спустились солдаты и нашли стены, исписанные углём и мелом. Имена. Даты. Прощания. «Товарищи, не забудьте нас. Мы бились до конца. 14.08.1942». «Умрём, но не сдадимся». «Мама, прости».
Ковалёв вернулся в Керчь после войны. Каждый год, в мае, он спускался в каменоломни — один, с фонариком. Стоял в галереях, где жили дети. Смотрел на стены, где когда-то рисовали солнце. Он не мог забыть этот запах. Не мог забыть тишину. Не мог забыть небо, которого не было сто семьдесят дней.
Витя вырос. Он стал учителем истории — как Ягунов. Водил школьников по каменоломням, показывал надписи.
— Дети, — говорил он. — Это не музей. Это могила. Здесь лежат люди, которые не захотели умирать на коленях.
Он заканчивал экскурсию у той самой воронки, через которую когда-то полз в темноту восьмилетним мальчиком.
— А теперь, — говорил он, — посмотрите вверх.
Дети поднимали головы. Над ними было небо.
