В тот вечер, когда я впервые услышала смех на третьем этаже, в Торнфилде бушевал ветер.
Он бился в ставни, словно просился внутрь, и гнал по коридорам холодные сквозняки. Я сидела у окна в гостиной и штопала перчатку, а миссис Фэрфакс дремала над книгой. В доме было тихо — так тихо, что потрескивание дров казалось громким.
И вдруг наверху раздался смех.
Женский. Низкий, сдавленный, слишком долгий для обычной шутки. Он прокатился под потолком, замер — и снова вспыхнул, на этот раз ближе к лестнице.
Миссис Фэрфакс подняла голову.
— Это Грейс Пул, — сказала она после короткой паузы. — У неё странный характер.
Я прислушалась. Смех оборвался, но на смену ему пришло что-то похожее на всхлип. Потом — скрежет, словно по полу протащили тяжёлый стул.
— Кто она? — спросила я.
— Одна из наших работниц. Она чинит вещи, следит за бельём… Иногда её можно услышать.
Миссис Фэрфакс снова склонилась над книгой, словно разговор был окончен. Но мне показалось, что её рука слегка дрогнула.
В ту ночь мне приснился дом с закрытыми глазами. Он смотрел на меня всеми своими окнами, а за одним из них кто-то медленно царапал стекло изнутри.
Торнфилд-холл был старым, мрачным и величественным. Его стены, потемневшие от времени, поднимались над пустошью, словно скалы. Внутри же он удивительно умел притворяться уютным: горели камины, на лестницах лежали ковры, а в столовой всегда пахло горячим хлебом. Однако стоило остаться в одном из дальних коридоров, как уют исчезал. Там воздух был неподвижен, а двери — тяжёлыми, словно каждая хранила за собой не комнату, а чью-то тайну.
Я приехала туда гувернанткой маленькой Адели. Хозяин дома, мистер Рочестер, в тот момент находился в отъезде. О нём говорили как о человеке резком и своенравном, но я не придала этим словам значения: в домах, где хозяева появляются редко, о них всегда рассказывают с особым удовольствием.
Впервые я увидела его зимним вечером. Возвращаясь с прогулки, я помогла незнакомцу подняться после того, как его лошадь поскользнулась на обледеневшей дороге. Он поблагодарил меня коротко, почти сердито, а затем уехал. Лишь на следующий день я узнала, что это был мистер Рочестер.
Он оказался не похож на тех людей, о которых я составила представление по рассказам. В нём не было ни светской обходительности, ни спокойной уверенности. Он казался человеком, который давно привык спорить с собой и редко выигрывал. Его глаза смотрели на собеседника так, словно искали в его лице не ответ, а приговор.
— Значит, вы та самая гувернантка, — сказал он при первой нашей беседе. — И как вам Торнфилд?
— Он красив, сэр.
— Вы сказали правду, а не любезность. Это редкость. А страшно вам здесь?
Я не стала говорить, что мне иногда не по себе.
— Пока нет, сэр.
— «Пока» — хорошее слово. Оно оставляет человеку возможность передумать.
Он усмехнулся, но глаза его оставались серьёзными.
Вскоре я привыкла к его присутствию. Мистер Рочестер часто вызывал меня в библиотеку, расспрашивал о книгах, о моих рисунках, о том, что я думаю о людях. Иногда казалось, что он испытывает меня: бросает жестокое замечание, чтобы посмотреть, отступлю ли я, или задаёт вопрос, на который нельзя ответить без смелости.
Он был непредсказуем, но не бездушен. Когда Адель заболевала, он сам приносил ей лекарство. Когда однажды я обожгла руку о горячую лампу, он молча подал мне чистую ткань и держал её, пока я перевязывала пальцы. А потом, словно рассердившись на собственную заботу, резко сказал:
— Не приучайтесь ждать от людей доброты, мисс Эйр.
Я не ответила. Но эти слова запомнила.
Однажды ночью я проснулась от запаха дыма.
Огонь в камине давно погас, а дым шёл не из моей комнаты. Я открыла дверь и увидела в коридоре слабое красное мерцание.
Горела спальня мистера Рочестера.
Он спал, не замечая пламени, которое уже перебралось на занавеси. Я разбудила его и позвала на помощь. Огонь быстро потушили. Когда слуги выбежали из комнат, я заметила в дальнем конце коридора женщину в сером платье.
Она стояла неподвижно, глядя на нас.
— Это Грейс Пул, — сказал кто-то.
Но женщина не была похожа на испуганную служанку. Её тёмные волосы выбились из-под чепца, а губы были растянуты в странной улыбке. В следующий миг она исчезла за дверью на лестницу.
Позже мистер Рочестер поблагодарил меня.
— Вы сегодня спасли мне жизнь, мисс Эйр.
— Кто устроил пожар?
Он отвернулся к окну.
— В старом доме достаточно причин для огня: неосторожность, сквозняк, неисправная труба. Вам незачем искать ещё одну.
— Я видела женщину в коридоре.
— Тогда вы видели Грейс Пул.
— Она не выглядела испуганной.
Он посмотрел на меня — и в его лице на миг появилась усталость, такая глубокая, что мне захотелось спросить, как долго он её носил.
— Не все люди показывают страх одинаково, — сказал он наконец.
Разговор был окончен.
В последующие дни я старалась не думать о той женщине. Но однажды, проходя мимо лестницы на верхний этаж, я услышала, как кто-то тихо произнёс моё имя.
— Джейн…
Я остановилась.
Сверху донёсся шорох. Затем голос повторил:
— Не верь ему.
Слова прозвучали так тихо, что я могла бы принять их за игру воображения. Однако в тот же миг на ступеньках появилась миссис Фэрфакс. Она посмотрела на меня с беспокойством.
— Вы что-то слышали?
— Нет, — ответила я.
И почему-то сразу поняла: она тоже услышала.
Через несколько недель в Торнфилд приехали гости. Среди них была мисс Бланш Ингрэм — красивая, уверенная в себе женщина, которая держалась так, словно весь дом был устроен для её удовольствия.
Все были убеждены, что мистер Рочестер собирается на ней жениться.
Я пыталась не придавать этому значения, но всё же почувствовала укол, когда однажды вечером увидела их вместе у камина. Мисс Бланш смеялась, а он смотрел на неё с таким выражением, будто изучал маску, которую ему предлагали носить.
Позже он позвал меня в библиотеку.
— Вы, кажется, огорчены моими гостями, — заметил он.
— Нет, сэр.
— Вы не умеете лгать, Джейн.
— Тогда вы сами знаете ответ.
На его лице мелькнуло удивление. Он медленно подошёл к окну и долго молчал.
— Вы думаете, что я собираюсь жениться на мисс Ингрэм.
— Это не моё дело.
— Разумеется. А если бы это было вашим делом?
Я подняла глаза.
— Тогда я сказала бы, что вы должны жениться на женщине, которой сможете доверять.
— А вы доверяете мне?
— Не всегда.
Он тихо рассмеялся. Потом вдруг перестал.
— Хорошо. Не доверяйте. Иногда это спасает жизнь.
На следующее утро я нашла на столе в своей комнате маленький листок бумаги. На нём было написано: «Он уже обещал. Он не вернул меня домой».
Почерк был неровный, будто рука дрожала.
Я спустилась к миссис Фэрфакс. Она побледнела, едва увидев записку.
— Кто оставил это?
— Не знаю.
— Вы знаете, — сказала я.
Миссис Фэрфакс долго молчала, потом отвела меня в маленькую комнату, где нас никто не мог услышать.
— Давно, задолго до вашего приезда, мистер Рочестер вернулся из-за границы. Он был женат. Его жена приехала с ним, но вскоре у неё начались… приступы. Её поместили в верхние комнаты. Грейс ухаживает за ней. Мистер Рочестер велел никому не говорить.
— Его жена живёт здесь?
— Да.
— И он держит её взаперти?
Миссис Фэрфакс закрыла глаза.
— Он говорит, что это ради её безопасности. И ради нашей.
Я подумала о ночном смехе, о пожаре, о голосе, который назвал меня по имени.
— Почему он скрыл это от меня?
— Он скрывает от всех.
Я посмотрела на неё.
— А вы согласны с тем, что происходит?
Миссис Фэрфакс долго не отвечала.
— Я боюсь, что если он отпустит её, она погибнет. И боюсь, что если оставит здесь, погибнет кто-то другой.
Правда открылась не постепенно, как открывается дверь, а внезапно — с грохотом, от которого невозможно было сделать вид, будто ничего не произошло.
Утром, когда мистер Рочестер и я стояли перед алтарём в маленькой церкви неподалёку от Торнфилда, незнакомый мужчина вошёл внутрь и объявил, что венчание невозможно.
Мистер Рочестер побледнел.
Мужчина назвался адвокатом. С ним приехал другой человек — невысокий, нервный, с измученным лицом. Он назвал себя братом первой жены мистера Рочестера.
— Она жива, — сказал адвокат. — И находится в Торнфилд-холле.
Я посмотрела на мистера Рочестера. Он не пытался отрицать.
— Джейн, — произнёс он, — я объясню.
Но в его голосе больше не было уверенности. Только просьба.
В тот же день я увидела его жену.
Грейс Пул провела нас наверх — по узкой лестнице, к дверям, которые были заперты на ключ. За одной из них находилась просторная комната с закрытыми ставнями. В углу стояло кресло, а рядом — чашка с остывшим чаем. Возле окна, спиной к нам, сидела женщина.
На вид ей было не больше сорока, хотя её волосы уже тронула седина. Она была очень худой и держалась прямо, словно не позволяла болезни отнять у неё последнее достоинство.
— Берта, — сказал мистер Рочестер.
Женщина не обернулась.
— Не надо говорить со мной так, будто ты меня не знаешь, Эдвард.
Он вздрогнул.
— Я привёл мисс Эйр.
Теперь она посмотрела на нас. Её глаза были тёмными и ясными. Ни в них, ни в движении её рук не было того бессмысленного безумия, о котором рассказывали слуги.
— Значит, вот та девушка, ради которой он собирался снова притвориться счастливым.
— Берта, — предостерёг её мистер Рочестер.
— Ты мог бы не притворяться, Эдвард. Ты мог бы просто сказать ей правду.
— Я хотел уберечь её.
— От чего? От меня или от себя?
Он сжал челюсти.
Мистер Рочестер рассказал мне, что их брак был заключён на Ямайке. Его отец и брат надеялись получить через этот союз большие деньги и скрыли от него, насколько тяжёлым было состояние Берты. Но и сам мистер Рочестер признался: прежде чем жениться, он видел её вспышки гнева. Он решил, что любовь и новая жизнь всё исправят.
После свадьбы стало хуже. Берта разбивала вещи, бросалась на слуг, иногда не узнавала мужа. Врачи говорили о наследственном безумии и советовали поместить её под постоянное наблюдение. Мистер Рочестер привёз её в Торнфилд, запер на верхнем этаже и нанял Грейс Пул.
Он говорил о страхе, об опасности, о людях, которых Берта могла ранить. Но чем дольше он рассказывал, тем яснее я понимала, что под его словами скрывается ещё одна правда: он хотел забыть, что когда-то сделал эту женщину своей женой. Хотел, чтобы дом спрятал её от мира и его самого — вместе с чувством вины.
— Я не знал, что ты писала записки, — сказал он Берте.
— Ты редко спрашивал, что я делаю.
— Ты пыталась поджечь дом.
— Да.
— Ты могла сжечь всех нас!
— А ты мог оставить дверь незапертой.
В комнате стало очень тихо.
Берта посмотрела на меня.
— Он говорит, что я больна. Это правда. Но болезнь не делает меня мебелью. Я хочу уйти отсюда.
— Она не может жить одна, — сказал мистер Рочестер. — Ей нужен уход.
— Тогда найми врача, а не тюремщика, — ответила я.
Он резко повернулся ко мне. В его взгляде блеснул гнев — и тут же угас.
— Вы не понимаете, что предлагаете.
— Нет, сэр. Я понимаю, что нельзя отнять у человека свободу только потому, что его свобода пугает нас.
Берта опустила глаза. Когда она снова подняла их, на лице у неё не было благодарности. Только усталость.
— Я не прошу её спасать меня, — сказала она. — Я прошу, чтобы она перестала спасать тебя от правды.
Я покинула Торнфилд тем же вечером.
Мистер Рочестер просил меня остаться. Он говорил, что любит меня, что его молчание было ошибкой, но не предательством; что он не хотел причинить мне боль. Я слушала и понимала: он говорит искренне. Но искренность не могла превратить ложь в правду, а любовь — отменить цену, которую он заставил платить другую женщину.
— Если бы ты сказал мне, — произнесла я, — я всё равно могла бы полюбить тебя.
Он посмотрел на меня с надеждой.
— Но я не могла бы выйти за тебя, пока Берта заперта здесь.
Надежда исчезла.
— Ты оставляешь меня ради неё?
— Я оставляю тебя ради себя. Я не хочу стать человеком, который молча соглашается на чужую клетку, только потому что собственная жизнь кажется ему важнее.
Он не остановил меня.
Миссис Фэрфакс проводила меня до экипажа. На крыльце я обернулась. В одном из верхних окон стояла Берта. В руках она держала свечу, и её лицо было спокойным.
Она не улыбалась. Но и тенью больше не казалась.
Следующий год я провела далеко от Торнфилда. Я работала в небольшой школе, жила скромно и редко вспоминала о мистере Рочестере. Когда воспоминания всё же приходили, я не отгоняла их. Я знала: нельзя исцелить сердце, делая вид, будто оно не было ранено.
Письма из Торнфилда приходили редко. Сначала их писал мистер Рочестер, но я отвечала лишь коротко. В его первом письме было много объяснений. Во втором — меньше. В третьем он написал только: «Берта уехала. Она живёт под присмотром врача в Йорке. Она сама выбрала этот дом. Я не просил её простить меня».
От миссис Фэрфакс я узнала, что перед отъездом Берта пожелала увидеть Торнфилд в последний раз. Она прошла по комнатам, остановилась у окна в бывшей спальне и попросила распахнуть ставни.
«Я не хочу больше жить в доме, который стал для меня клеткой», — сказала она. И уехала, не оглянувшись.
Грейс Пул осталась с ней. Мистер Рочестер оплатил лечение и согласился исполнять все её условия.
Спустя ещё несколько месяцев в Торнфилде случился пожар. Он начался в пустом крыле, где давно не топили, и был потушен до того, как добрался до жилых комнат. Мистер Рочестер сам помогал слугам выносить вещи и получил ожог руки. Когда дом был спасён, он велел открыть все окна, впустить в комнаты воздух и солнце.
И всё же я не вернулась.
Я ждала не письма с мольбой и не обещания счастья. Я ждала, когда сама смогу выбрать, чего хочу.
Второй раз я увидела Торнфилд через три года.
Дом был не таким мрачным, как прежде. Часть крыши перекрыли, сад привели в порядок, а на старом дубе у ворот появились новые листья. Мистер Рочестер встретил меня на крыльце. Он постарел. В волосах прибавилось седины, а рука с ожогом двигалась хуже прежнего.
Он не бросился ко мне, не назвал меня спасением своей жизни. Лишь сказал:
— Джейн. Вы приехали.
— Да, сэр.
— Я рад. Но не знаю, имею ли право просить вас остаться.
— Не имеете, — ответила я. — Просить вы можете. Решать буду я.
Он кивнул.
— Тогда я попрошу. Останьтесь, если захотите. Не потому, что я одинок. Не потому, что вы мне что-то должны. Просто потому, что я всё ещё люблю вас.
В его словах не было прежней настойчивости. Он не пытался заставить меня поверить, что между нами никогда не стояла ложь. Не просил забыть Берту — и не просил считать его прощённым.
Я вошла в дом.
На третьем этаже дверь комнаты, где когда-то держали его жену, была открыта. В комнате стояли кресла, книги и цветы. Окна распахнули настежь. На подоконнике лежал белый лист, оставленный, должно быть, новой служанкой. Сквозняк поднял его и медленно понёс по полу.
Мне показалось, что в глубине коридора кто-то засмеялся — тихо, совсем недолго.
Я обернулась. Никого не было.
Только тени деревьев двигались за окном, не спеша, словно дом наконец перестал бояться света.
Я не сказала мистеру Рочестеру, что останусь навсегда. Не сказала и того, что простила его. Некоторые слова нельзя отдавать раньше, чем они становятся правдой.
Я лишь сняла перчатки, положила их на стол и попросила показать мне сад.
Он подал мне руку.
На этот раз я приняла её не потому, что боялась остаться одна в большом тёмном доме, и не потому, что он спас меня от чего-то страшного.
Я приняла её по собственной воле.
А за нашими спинами Торнфилд медленно наполнялся вечерним светом.
