Новый год на носу, а я в который раз остался один в душном офисе, перебирать годовую отчётность. Телефон лениво вибрировал уведомлениями о праздничных скидках и поздравлениях от служб доставки. В почтовом ящике висело письмо с пометкой «срочно», требующее скачать презентацию – очередная бездушная работа перед долгими выходными. Работа, которая не приносит ни радости, ни смысла. Только усталость и желание хоть на миг вернуться в детство.
В скайпе, среди бесконечных рабочих чатов, вдруг всплыло новое сообщение. Аватар отсутствовал, а имя отправителя повисло в воздухе какой-то щемящей знакомой кириллицей. Опечатка была настолько очевидной и настолько наивной, что я невольно улыбнулся, впервые за долгое время ощутив укол не ностальгии, а чего-то более живого и тревожного.
«Привет. Как дела?» – значилось в первой строке. Снизу – безыскусное эмодзи-сердечко.
Ответил, не раздумывая: «Привет, незнакомец. Ты, кажется, ошибся номером или аккаунтом. С кем ты хотел поговорить?»
Шуршание старых труб парового отопления на секунду отвлекло меня от экрана. В офисе потемнело, за окном зажглась жёлтая гирлянда на соседнем здании. Прошла, наверное, минута, прежде чем пришёл ответ.
«Это я, Чебурашка. Неужели не узнал? Я тут сижу в телефонной будке, дождь идёт, а Гена уехал в отпуск. Мне скучно и немного холодно. Апельсины замёрзли».
Меня будто током ударило. «Чебурашка?» – глупо переспросил я. Телефонная будка, Гена, апельсины. Перед глазами встала старая, потёртая пластинка с записью сказки, которую я слушал в детстве, лёжа под ёлкой. Пластмассовая Шапокляк, двигающийся крокодил с гармошкой. В горле запершило от смеси нелепого умиления и какого-то ледяного сквозняка, вдруг прошедшего по комнате.
Диалог завязался сам собой. Я даже не заметил, как перестал проверять рабочую почту и целиком ушёл в переписку.
«Чебурашка, друг, но как ты сюда попал? Ведь ты же… из книжки или мультика», – напечатал я, стараясь, чтобы слова не выглядели слишком уж по-взрослому скептичными.
Ответ пришёл мгновенно, словно отправитель ждал моей реакции с голодным нетерпением, но скрывал это за детской вежливостью.
«А ты сам-то как думаешь? Дети вырастают и перестают в нас верить. Веришь ты или нет, а мы тут. Мы становимся тем, во что вы нас превращаете. Я не могу уйти, пока меня помнят. А помнят меня сейчас как-то странно. Не по-доброму. Ты помнишь, как я нашёлся в ящике с апельсинами?»
Конечно, я помнил. Я помнил всё. И начал печатать, погружаясь в воспоминания, которые, как оказалось, никуда не делись, а лишь спали под коркой офисной циничности. Мы перебросились ещё несколькими фразами, полными тёплой ностальгии. Я рассказал, как плакал в детстве, когда Шапокляк воровала билеты на поезд. Он – о том, каково это, быть неизвестным науке зверем, которого никто не принимал всерьёз.
«Знаешь, мне здесь одиноко, – пожаловался я после того, как он упомянул пустые коробки из-под новогодних подарков. – Взрослая жизнь – сплошная суета».
«Одиночество – это когда никто не хочет играть в твои игрушки, – глубокомысленно заметил Чебурашка. – А давай поиграем в слова? Я буду называть букву, а ты – слово из детства».
Вот тут-то игра и приняла странный оборот. Первая буква была «А».
– Апельсин, – написал я.
– Атмосфера.
– Арка.
– Аппендицит.
– Автомат, – ответил я.
– Агония, – пришло в ответ без секундной задержки.
Слово резануло глаз. Я списал это на случайность, но внутри что-то неприятно сжалось. В комнате ощутимо похолодало, и я подумал, что кондиционер сошёл с ума.
«Странное слово для Чебурашки. Давай другую букву. Буква «М», – предложил я, стараясь вернуть былую беспечность.
– Мечта.
– Мама.
– Мандарин.
– Молоток, – ответил он.
«Молоток? Зачем тебе молоток?» – пальцы уже дрожали от непонятного волнения.
– Морг, – написал Чебурашка.
Я резко отодвинулся от монитора. Сердце гулко забилось где-то в горле. За окном стемнело окончательно, и в отражении экрана на миг почудилась не моя фигура, окружённая офисными стульями, а тесная, залитая неоновым светом телефонная будка. По коже побежали мурашки.
«Что за шутки? Кто это? – потребовал я ответа. – Хватит притворяться. Это не смешно».
«Это не шутки. Это уже не игра, а ты проиграл, – буквы на экране казались липкими и нечётко пропечатанными. – Ты сам позвал меня своей тоской. Я – то, что осталось от воспоминаний, когда их не хотят. Я – плесень на забытом апельсине». Теперь аватар в скайпе перестал быть пустым. Там появилось изображение. Нечёткое, зернистое, будто снятое на старую плёнку. Это был он, Чебурашка. Но его привычный облик был искажён. Огромные уши не были плюшевыми и круглыми; они походили на кожистые, сморщенные листья, покрытые тёмными пятнами разложения. Глаза из больших и доверчивых превратились в две пуговицы, пришитые чёрными, сальными нитками прямо к меху. Улыбка не исчезла, но она была не нарисованной. Под ней зияла настоящая, влажная щель.
Я вскочил, опрокинув стул. По офису пронёсся глухой стук, затерявшийся в гудении серверов. Хотелось выключить компьютер, но палец замер над кнопкой. Мне жутко, до ледяного пота, хотелось узнать, что же будет дальше. Страх граничил с каким-то болезненным любопытством, которое словно вытягивало из меня волю.
«Где ты?» – спросил он.
Я не хотел отвечать.
«Не хочешь говорить – не надо. Я всё равно знаю. Я чувствую тепло твоей лампы и запах кислотного тонера из принтера. Я уже близко. Очень близко. Я хочу подарить тебе подарок».
От последней фразы повеяло не детской радостью, а угрозой. Подарок. Вспомнились старые правила. В сказках и кошмарах нельзя принимать подарки от нечисти. Я судорожно выдернул шнур питания компьютера из розетки. Экран погас, но в тёмном стекле монитора ещё несколько секунд тлело остаточное свечение, в котором мне почудилось движение. Я пытался убедить себя, что это розыгрыш. Злая шутка уволенного коллеги или проделки хакеров. Но я никому не говорил о своей любви к тому старому мультфильму. Никто не знал, что в ящике моего стола до сих пор лежит высохшая апельсиновая корка – талисман из прошлой жизни.
Я начал лихорадочно одеваться, чтобы бежать из офиса. В этот момент мой телефон, лежащий экраном вниз, завибрировал. Не так, как при обычных звонках – короткими, требовательными толчками. А протяжно, словно внутри кто-то скрёб коготками. На экране высветилось уведомление из скайпа. Программа продолжала работать в фоне. Я забыл выключить приложение на смартфоне. Сообщения приходили одно за другим. Теперь без букв. Только картинки. Они загружались долго, при медленном офисном вай-фае, появляясь полоса за полосой.
Первое фото: тёмный подъезд с облупившейся краской. В углу виднеется дверь лифта.
Второе: вид на длинный офисный коридор, снятый с высоты… сантиметров тридцати от пола. Пол подозрительно блестел, будто по нему тащили что-то мокрое.
Третье: дверь приёмной, рядом с которой стоит горшок с искусственным фикусом. Точно таким же, как у нас.
Звук пришёл без запроса. Динамик смартфона ожил, издавая помехи и шипение. Где-то далеко-далеко, но в то же время совсем рядом, раздался звук шагов. Шлёпающих, влажных шагов по линолеуму. Он сопровождался тихим скрежетом, будто волокли мешок. И из этой звуковой каши, на грани слышимости, прорезалась мелодия. Детская, простая, сыгранная на расстроенной губной гармошке. Мелодия песни «Голубой вагон». Исполнение было фальшивым, сбивчивым, тональность плясала, словно музыкант не мог справиться с пальцами, но мотив угадывался безошибочно.
Скайп на телефоне пиликнул в последний раз, прерывая музыку. Теперь не текст. Голосовое сообщение длиной в одну секунду. Я нажал на воспроизведение, поднеся телефон к уху, хотя всё внутри кричало «не делай этого».
Из динамика вырвался голос. Это был не электронный, синтезированный баритон, не актёрская озвучка. Голос был высокий, детский, с легкой картавинкой и шипящими согласными. Но интонация была старческой, глубоко уставшей и пропитанной бесконечной, вселенской злобой.
«Я распаковался…»
И в тот же миг в коридоре, за дверью моего кабинета, раздался грохот. Не иллюзорный, не в наушниках. Настоящий. Такой звук бывает, когда опрокидывается тяжелая картонная коробка и по полу рассыпаются круглые упругие предметы. Тишина. Затем – глухой удар. Второй. Третий. Что-то катилось к моей двери. Не в хаотичном порядке, а целенаправленно, повинуясь чужой воле.
В дверь постучали. Низко. У самого пола.
Три удара. Лапой с когтями. Звук был сухим и в то же время влажным. Словно сырая вата билась о дерево.
«Открой, – донеслось из-за двери без помощи всякой электроники. Этот голос не был громким, он просачивался сквозь замочную скважину, как запах. Сладкий, приторный запах гниющих засахаренных фруктов. – Я принёс тебе апельсин. Самый последний. В нём много косточек».
Я вспомнил старый рецепт спасения из детских сказок. Если боишься, сделай вид, что ты не один. Создай шум, засмейся. Злые духи боятся смеха. Я знал, что за дверью не дух. Там нечто иное, сотканное из забытых обид, нелюбви и сожалений. Но я должен был попытаться.
Я начал громко, во весь голос, петь. Голос дрожал и срывался, но я старался воспроизвести манеру старого крокодила Гены.
«Голубой вагон бежит, качается… Скорый поезд набирает ход…»
За дверью наступила тишина. Я пел, приближаясь к двери, чтобы запереть её на внутренний замок, который никогда не использовался. Пыльный шпингалет тускло блеснул в свете аварийной лампы.
«Ну, а я, конечно, сбудусь…» – завывал я, щёлкая замком.
Песня прервалась. Из коридора донёсся ответ. Не куплет, а лишь последнее слово, произнесённое с той же жуткой интонацией медленно умирающего плюшевого зверька:
«…все сбудутся».
Треск. Свет в офисе моргнул и погас окончательно, оставив меня в кромешной тьме. За дверью раздался звук, который я не забуду никогда. К гортанному, булькающему смеху присоединился звук разрываемой ткани. С треском лопалась дверная обшивка, и в образовавшуюся щель у пола начало протискиваться нечто. Серое, мохнатое. Не лапа. Ухо. Огромное, кожистое ухо, покрытое редкой, жёсткой шерстью, ощупывало пространство, как щупальце.
За ним последовала рука. Там, где должна быть коричневая плюшевая шёрстка, проглядывала голая, пупырчатая кожа, натянутая на кости неестественно длинных пальцев. Пальцы заканчивались не когтями, а чем-то, похожим на пишущие перья, которые царапали паркет. Существо пыталось нащупать замок.
Я больше не мог петь. Я бросился к подоконнику, распахнул окно настежь и выпрыгнул на пожарную лестницу. Мы были всего на третьем этаже. Морозный воздух обжёг лицо. Я скатился по лестнице, обдирая ладони, и побежал через пустырь, заваленный строительным мусором и старыми ящиками.
Вокруг стояла мёртвая тишина. Слишком тихая. Я посмотрел на заснеженное поле, и моё сознание заледенело от новой волны ужаса. Из каждого сугроба, из каждой кучи мусора торчали апельсины. Ящики с апельсинами. Я узнал их. Точно такие же были нарисованы в книжке моего детства: грубые деревянные каркасы с рейками и яркими оранжевыми кругляшами внутри. Только в книжке они были нарисованы, а здесь – реальны. И они были повсюду. Тысячи ящиков. Но апельсины в них были порченые, с провалившимися боками, покрытые пушистой белой плесенью.
Из самого дальнего, самого большого ящика что-то зашевелилось. Сначала робко, а затем яростно. Ящик затрясся, и доски начали разлетаться в стороны, словно сбитые мощным ударом изнутри. В воздухе повисло едкое облако плесени и запах гниющей цедры. Существо поднялось из обломков. Теперь оно не было ростом с куклу. Оно сравнялось ростом со мной. Уши, похожие на сухие листья, развернулись в стороны подобно локаторам. В свете далёкого уличного фонаря я увидел лицо. Это было лицо Чебурашки, но словно прошедшее через ужасные изменения. Рот, перекошенный в вечной гримасе обиды, был забит чем-то чёрным – то ли косточками от фруктов, то ли шевелящимися жуками.
«Я распаковался», – снова прохрипела тварь, делая шаг, от которого земля слегка дрогнула.
Я упал на колени, не в силах ни бежать, ни кричать. Существо подошло вплотную. Склонилось надо мной, заслонив собой весь свет. От него пахло детством – сладким, приторным запахом, к которому теперь примешивался запах больничной палаты и сырого подвала. Его рука-лапа нырнула куда-то в складки меха на том месте, где у людей находится сердце. Он вытащил апельсин. Но не испорченный, не гнилой. Идеальный, оранжевый, сияющий в свете луны, как маленькое солнце.
Чебурашка протянул его мне. Черные нитки, заменявшие ему глаза, казалось, смотрели прямо в душу и вытягивали из неё всё тепло. В его взгляде не было ни мольбы, ни ожидания. Только холодная, бесконечная констатация факта.
«Ешь. Это твой страх. Ты хотел стать взрослым. Ты выбросил меня, когда вырос. Теперь я вырос внутри тебя. Я – это ты в Новый год, когда ты один и тебя никто не любит».
Апельсин коснулся моих губ. Кожура была ледяной и твёрдой, как покрытый инеем камень. Я понял, что если попробую его, если признаю своё одиночество и детский страх частью реальности, я перестану существовать.
И тогда, лёжа на холодной земле пустыря, в окружении гниющих апельсиновых ящиков и уставившись в бездну вместо лица, я сделал единственное, что мог. Я начал вспоминать. Не просто думать, а вспоминать всем телом. Я заставил себя вспомнить не себя одинокого и несчастного, а вечер в том самом доме, где рядом сидела мама, а я, прижимая к себе плюшевого Чебурашку, смеялся над проделками Шапокляк. Я вспомнил смех Гены, ворчание бабушки Шапокляк, храбрость пионеров и маленький домик друзей.
Я вспомнил любовь. Не ту, которую я потерял, став взрослым, а ту, которую я получал, будучи ребёнком. И я мысленно отправил всю эту любовь в тот апельсин. Я представил, как он начинает светиться изнутри другим светом – жёлтым, домашним, как свет в окне, где тебя ждут.
Протянутая лапа дрогнула. Существо издало звук, похожий на сдувающийся воздушный шарик. Его контур начал терять чёткость. Уши опали, как тряпки. Чудовище не исчезало – оно таяло, оседая на землю горстью старой, трухлявой трухи, из которой торчали пластмассовые глаза и обрывки коричневого меха. Но перед тем, как полностью исчезнуть, из кучи мусора раздался чистый, звонкий, совсем не страшный детский голосок:
«Спасибо. Я больше не буду бояться».
Тишина накрыла пустырь. Зажёгся свет в окнах далёких жилых домов. Новый год всё-таки наступил. Когда я вернулся в офис, на столе лежал апельсин. Живой, настоящий, с зелёным листиком, прилипшим к блестящей кожуре. Я взял его в руки. Он источал тот самый новогодний аромат. Мой телефон тренькнул, но теперь это был стандартный рингтон.
Чебурашка прислал мне сообщение в скайп. Аватар снова был пуст, но в строке состояния отображалось, что контакт «в сети». Всего одна фраза, больше похожая на статус, чем на обращение ко мне:
«Мы стали историей. Но это не страшно. Потому что она твоя. С наступающим!»
