Туман над вересковыми пустошами Йоркшира стелился низко, цепляясь за корни старого дуба, под которым сидела Джейн. В руках она держала письмо — плотный конверт с сургучной печатью, изображающей распустившуюся розу. Этот символ был ей незнаком. Внутри оказалось приглашение, составленное столь изысканным слогом, что могло бы принадлежать перу придворного: «Миссис Джейн Рочестер, наша госпожа леди Арабелла Блэквуд из поместья Грейстоун-Холл в графстве Девоншир просит Вас посетить её скромное убежище для обсуждения дела, касающегося образования юных леди и, что важнее, личного характера, известного лишь Вам».
Джейн перечитала послание трижды. Имя Блэквуд ей ничего не говорило. После публикации её автобиографических записок, озаглавленных скромно и без претензий, она привыкла к письмам от незнакомцев — кто-то восхищался её стойкостью, кто-то просил совета, а иные, движимые праздным любопытством, пытались выведать подробности о мистере Рочестере и пожаре в Торнфилде. Но это письмо отличалось от прочих. В нём чувствовалась властность, но одновременно и странная мольба.
Мистер Рочестер, сидевший в гостиной Ферндина с томиком Вальтера Скотта на коленях, поднял глаза, когда она вошла.
— Что за тайны принесла утренняя почта, моя маленькая Джейн? — его голос, всё ещё сохранявший глубину и бархатистость, звучал с лёгкой иронией. Зрение вернулось к нему лишь частично, но этого хватало, чтобы различать очертания её фигуры в дверном проёме.
— Приглашение из Девоншира, — ответила Джейн, подходя ближе и вкладывая письмо в его протянутую руку. — От леди Арабеллы Блэквуд. Она пишет о деле, касающемся образования девушек.
Эдвард поднёс бумагу близко к глазам, вглядываясь в строки.
— Блэквуд… — пробормотал он, и по его лицу скользнула тень. — Это имя я слышал в Лондоне много лет назад. Семейство с претензией на древность рода и весьма сомнительной репутацией. Говорили, что их состояние нажито в колониях. Арабелла… если это та самая, она была известна своим эксцентричным поведением и нелюбовью к обществу. Зачем ты ей?
— Возможно, это связано с моим опытом гувернантки, — предположила Джейн, хотя сама в это не верила. В письме было нечто большее.
Рочестер нахмурился.
— Отпускать тебя одну в Девоншир мне не по нраву. Но твоя воля, Джейн, всегда была тверже моей. Если ты решишь ехать, я отправлю с тобой старого Джона — он знает дороги и умеет держать язык за зубами.
Так и было решено. Через два дня, оставив Ферндин на попечение экономки и поцеловав мужа в лоб, Джейн села в экипаж. Путь предстоял долгий, и дорога вилась через холмы, перелески и маленькие деревушки, где время, казалось, остановилось ещё в прошлом веке.
Грейстоун-Холл встретил её неприветливо. Это было массивное здание из серого камня, построенное в елизаветинском стиле, с узкими окнами-бойницами и башенками, потемневшими от сырости и лишайника. Сад вокруг него зарос ежевикой и одичавшими розами, а флюгер на крыше скрипел, хотя ветра почти не ощущалось. Едва карета остановилась перед крыльцом, как массивная дубовая дверь отворилась, и на пороге возникла женщина, закутанная в чёрную шаль, несмотря на тёплый сентябрьский день.
Леди Арабелла Блэквуд оказалась старше Джейн лет на двадцать. У неё было узкое лицо с запавшими щеками, пронзительные тёмные глаза и волосы цвета воронова крыла, убранные в старомодную высокую причёску. Она держалась прямо, но в её осанке угадывалась не гордость, а скорее хроническое напряжение.
— Миссис Рочестер, — произнесла она низким, хорошо поставленным голосом. — Вы оказали мне честь. Прошу, проходите. Ваш слуга может разместиться в людской.
Джейн проследовала в дом. Внутри Грейстоун-Холл выглядел так, будто его интерьеры не обновлялись с середины восемнадцатого столетия. Тяжёлые гобелены на стенах, тусклое серебро канделябров, запах старого дерева и лаванды. В большой гостиной, куда её проводили, горел камин, и пламя отбрасывало пляшущие тени на портреты предков в напудренных париках.
— Вы, должно быть, гадаете, зачем я вас пригласила, — начала леди Арабелла, указывая Джейн на кресло с высокой спинкой. Сама она осталась стоять у камина, словно ей было зябко. — Я читала вашу книгу, миссис Рочестер. Ту самую, где вы рассказываете о своей жизни в Ловуде, о мистере Брокльхерсте, о вашей подруге Элен Бёрнс.
При упоминании Элен сердце Джейн на мгновение сжалось. Это имя она носила в памяти как заветную драгоценность, редко извлекаемую на свет.
— Элен была мне очень дорога, — тихо сказала она. — Но прошло много лет.
— Знаю, — леди Арабелла резко обернулась. — Однако я пригласила вас не ради воспоминаний. Дело в том, что у меня есть воспитанница. Моя племянница, Агнес. Ей пятнадцать. И с ней происходит нечто… что я не могу объяснить рационально.
Джейн насторожилась. В ней проснулся инстинкт, выработанный годами наблюдений и размышлений — она всегда умела отличать искреннюю тревогу от театральной аффектации. Сейчас перед ней была неподдельная тревога, почти страх.
— Что именно происходит с вашей племянницей? — спросила она.
— Агнес… она видит то, чего нет. Или то, чего не видим мы. Это началось около года назад, после смерти её отца, моего брата. Сначала она просто говорила странные вещи — утверждала, что в восточном крыле дома кто-то ходит по ночам. Потом начала описывать женщину в сером платье с жемчужным ожерельем. Она говорила, что женщина приходит к ней в спальню, садится на край кровати и что-то шепчет. Агнес не могла разобрать слов, но чувствовала невыразимую печаль.
Леди Арабелла замолчала, подбрасывая в камин новое полено. Искры взметнулись вверх, освещая её напряжённое лицо.
— Я не верю в привидения, миссис Рочестер, — продолжила она, словно оправдываясь. — Я женщина просвещённая, читаю философов. Сначала я списала всё на девичью фантазию, разгорячённую утратой. Но потом… — она запнулась. — Потом я сама начала слышать звуки. Шаги в пустых коридорах. Тихий женский плач. А однажды утром я нашла на подоконнике в комнате Агнес засохший букетик лаванды, перевязанный выцветшей шёлковой лентой. В этом доме лаванду не выращивают уже полвека.
Джейн слушала внимательно. Она вспомнила Торнфилд, безумный смех, доносившийся с третьего этажа, жуткие ночи, когда поджигали постель её мужа. Тогда за всем стояла живая, хоть и лишённая рассудка женщина. Но здесь, похоже, речь шла о чём-то ином.
— Вы полагаете, что в вашем доме обитает нечто сверхъестественное? — спросила она напрямую.
— Я не знаю, что полагать, — в голосе леди Арабеллы зазвучало отчаяние. — Но когда я прочла вашу книгу, мне показалось, что вы… как бы это выразиться… человек с твёрдым рассудком и одновременно с открытой душой. Вы способны видеть истину, не отрицая того, что выходит за рамки обыденного. К тому же вы упоминали, что в детстве сами слышали голос мистера Рочестера через расстояние, когда он звал вас.
Это было правдой. Джейн никогда не могла найти рационального объяснения тому случаю, когда, находясь за много миль от Торнфилда, она услышала голос Эдварда, зовущий её по имени. Это было не воображение, не сон — она знала это с непоколебимой уверенностью. И именно этот зов привёл её обратно к нему.
— Хорошо, — сказала Джейн. — Я поговорю с вашей племянницей. Но я не даю обещаний, что смогу чем-то помочь.
Впервые за весь разговор на лице леди Арабеллы мелькнуло нечто похожее на облегчение.
Агнес Блэквуд оказалась совсем не такой, какой Джейн её представляла. Она ожидала увидеть болезненную, бледную девушку с кругами под глазами, вздрагивающую от каждого скрипа. Вместо этого перед ней предстала высокая для своих лет юная особа с живыми карими глазами, румянцем на смугловатых щеках и копной непокорных тёмных кудрей. Она сидела в классной комнате на втором этаже, склонившись над книгой по ботанике, но при появлении Джейн тут же отложила её и поднялась с вежливым, но любопытным взглядом.
— Тётя сказала, что вы приедете, — произнесла она без тени смущения. — Вы та самая Джейн, которая написала книгу?
— Да, я написала автобиографию, — Джейн села на стул напротив. — Но я здесь не для того, чтобы говорить о книге. Твоя тётя беспокоится о тебе.
Агнес чуть заметно усмехнулась.
— Тётя Арабелла беспокоится обо всём. Особенно о том, что скажут соседи. Но я знаю, почему вы здесь. Из-за Серой Дамы.
— Ты так её называешь?
— Это не я придумала. Так её называли раньше. Я слышала её историю от старой кухарки, которая служила здесь ещё при моём деде, до того как её уволили за болтливость.
Джейн подалась вперёд. История — вот с чего всё начинается. Люди, места, события прошлого. Она слишком хорошо знала, как тени былого могут обретать плоть.
— Расскажи мне эту историю, Агнес.
Девушка откинулась на спинку стула, и её взгляд стал задумчивым, устремлённым куда-то поверх плеча Джейн, в окно, за которым серое небо Девоншира сливалось с серой линией холмов.
— Давно, больше ста лет назад, здесь жила наша прапрабабка, леди Элеонора Блэквуд. Говорили, она была женщиной редкой красоты и ещё более редкого ума. Её муж, сэр Джаспер, владел сахарными плантациями на Ямайке, и дом тогда был полон богатства, гостей, музыки. Но леди Элеонора не была счастлива. Она любила не мужа, а его младшего брата, Кристофера.
Агнес говорила ровным, почти монотонным голосом, словно повторяла урок, много раз прочитанный в книге, которую никто не открывал уже столетие.
— Тётя не рассказывает этой истории. Ей стыдно. Но правда в том, что леди Элеонора и Кристофер любили друг друга. Они встречались тайно в восточном крыле, где сейчас никто не живёт. А потом сэр Джаспер вернулся из плавания раньше срока… и застал их. Он был в ярости. Вызвал брата на дуэль и убил его. А леди Элеонору запер в её комнате. Она провела там несколько месяцев, пока однажды утром слуги не нашли её мёртвой. Говорили, она приняла яд. Но кухарка рассказывала другое… будто её задушили.
В комнате стало тихо. Джейн смотрела на Агнес и видела перед собой не испуганного ребёнка, а юную женщину с ясным умом и странной, почти пугающей зрелостью.
— И теперь ты думаешь, что видишь призрак леди Элеоноры? — спросила Джейн мягко.
— Я не думаю, — Агнес покачала головой. — Я знаю, что вижу её. Она приходит не для того, чтобы пугать. Она словно хочет что-то сказать. Иногда мне кажется, что она ищет что-то. Или кого-то.
— Но почему она приходит именно к тебе?
— Не знаю. Может быть, потому что я единственная, кто её не боится. Или потому что я… похожа на неё? Кухарка говорила, что у меня её глаза.
Джейн внимательно вгляделась в лицо девушки. Да, в этих карих глазах было что-то древнее, какое-то знание, не свойственное пятнадцати годам. Но Джейн была слишком рациональна, чтобы сразу принять сверхъестественное объяснение. Она решила переночевать в доме и увидеть всё своими глазами.
Вечером того же дня, когда дом погрузился в тишину, а леди Арабелла, сославшись на головную боль, удалилась в свои покои, Джейн не легла спать. Она сидела в кресле в своей комнате для гостей, закутавшись в шаль, и вслушивалась в звуки старого дома. Полночь миновала, и ничего не происходило. Грейстоун-Холл спал, и лишь ветер иногда завывал в каминной трубе.
Джейн уже начала задрёмывать, когда услышала это — тихие, крадущиеся шаги в коридоре. Они были едва различимы, но ритмичны, словно кто-то ходил из угла в угол, как часовой на посту, или как узник в камере. Она бесшумно поднялась, взяла свечу и приоткрыла дверь.
В коридоре было пусто и темно. Шаги стихли. Но в воздухе отчётливо пахло лавандой — тот самый запах, о котором говорила леди Арабелла. Джейн сделала несколько шагов в направлении лестницы, ведущей в восточное крыло, и тут пламя её свечи дрогнуло и погасло, хотя сквозняка не было.
Она осталась в полной темноте. Но страха не было — только острое, почти болезненное любопытство. И через мгновение в конце коридора возникло слабое свечение. Оно не походило на свет лампы или луны — скорее, на фосфоресцирующее облачко, медленно обретающее контуры человеческой фигуры.
Джейн замерла. Фигура была женской, в платье с широкой юбкой, какие носили в начале прошлого века. На шее угадывалось жемчужное ожерелье. Лицо оставалось размытым, но Джейн чувствовала направленный на неё взгляд — пристальный, молящий, исполненный той невыразимой печали, о которой говорила Агнес.
Видение длилось не более минуты. Затем свет начал тускнеть, и фигура растаяла, словно её и не было. Джейн стояла в темноте, ощущая, как колотится сердце. Она прошла в восточное крыло — туда, где когда-то, по словам Агнес, тайно встречались влюблённые. Здесь было холоднее, чем в остальной части дома. Комнаты стояли запертыми, но одна дверь оказалась приоткрыта.
Внутри царил хаос. Старая мебель, покрытая пыльными чехлами, груды книг, пожелтевших от времени, опрокинутый канделябр на каминной полке. Но внимание Джейн привлёк небольшой дамский письменный столик у окна. Крышка его была откинута, и внутри лежала стопка писем, перевязанных шёлковой лентой — выцветшей, сиреневой.
Джейн взяла пачку и поднесла ближе к глазам. Почерк был изящным, женственным, но строки расплывались от времени и, как ей показалось, от слёз. Она разобрала несколько фраз: «Мой ненаглядный Кристофер…», «…я не могу больше жить в этой лжи…», «…когда ты уедешь, свет для меня померкнет…»
Последнее письмо было не закончено. Оно обрывалось на полуслове: «Сегодня он вернулся. Он всё знает. Мне страшно, но я…»
Джейн бережно сложила письма обратно. Теперь она знала достаточно.
На следующее утро она попросила леди Арабеллу и Агнес собраться в малой гостиной. Леди Арабелла выглядела усталой и нервной, Агнес — спокойной, словно ожидала услышать нечто давно ей известное.
— Я провела здесь ночь, — начала Джейн, — и могу сказать вам то, что вижу и думаю. Я видела то, что вы зовёте Серой Дамой. Это не плод воображения Агнес, не игра света и тени. Я не могу объяснить природу этого явления с научной точки зрения, но я верю, что в этом доме действительно присутствует нечто, связанное с леди Элеонорой.
Леди Арабелла побледнела и прижала платок к губам.
— Боже мой… так это правда? Наш дом проклят?
— Я бы не стала называть это проклятием, — возразила Джейн. — Я нашла в восточном крыле письма леди Элеоноры. Она писала их своему возлюбленному Кристоферу. Последнее письмо оборвано. Она знала, что её муж раскрыл тайну, и боялась за свою жизнь. Ваша кухарка, Агнес, имела основания говорить о том, что леди Элеонору не просто заперли, а убили. И незаконченное письмо — косвенное тому подтверждение.
— Но чего она хочет? — спросила Агнес. — Почему она не может найти покой?
Джейн задумалась. Она вспомнила свои собственные переживания, свою борьбу между долгом и чувством, между правдой и ложью.
— Я думаю, — медленно произнесла она, — леди Элеонора хочет правды. Она умерла, не успев исповедаться, не успев рассказать свою историю. Её обвинили в прелюбодеянии, но никто не осудил убийцу. Её имя было запятнано, а правда погребена. Её душа, или то, что от неё осталось, жаждет справедливости — не мести, а признания. И ещё, возможно, она ищет кого-то, кто сможет завершить то, что она не завершила при жизни.
— И что же это? — прошептала леди Арабелла.
— Она не закончила своё последнее письмо. И она никогда не была оплакана должным образом. Её похоронили где-то за пределами семейного склепа, как грешницу. Я полагаю, что если вы, как глава семьи, признаете её историю, проведёте поминальную службу и позволите её памяти быть восстановленной хотя бы в стенах этого дома, то её терзания прекратятся.
Леди Арабелла колебалась. Для неё это означало публично признать позорную тайну семьи, признать, что предок был убийцей, а его жена — не просто изменницей, но жертвой. Однако взгляд на племянницу, спокойный и уверенный, помог ей решиться.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Я сделаю это.
Через три дня в маленькой часовне Грейстоун-Холла, которая много лет стояла запертой, была проведена скромная заупокойная служба. Леди Арабелла, Агнес, Джейн и несколько старых слуг, помнивших легенды дома, собрались под каменными сводами. Священник, вызванный из соседней деревни, прочёл молитвы за упокой души Элеоноры Блэквуд, называя её не прелюбодейкой, а возлюбленной дочерью Господней. Агнес положила на алтарь перевязанные лентой письма, найденные Джейн, и засохший букетик лаванды — тот самый, что когда-то появился на её подоконнике.
В тот вечер Джейн снова сидела в своей комнате и слушала. Но на этот раз дом был тих. Ни шагов, ни плача, ни запаха лаванды в воздухе. Грейстоун-Холл погрузился в обычный, мирный сон старого поместья.
Наутро перед отъездом Джейн попрощалась с Агнес на крыльце. Девушка выглядела посвежевшей, словно с её плеч сняли тяжёлый груз.
— Вы думаете, она теперь обрела покой? — спросила Агнес.
— Я думаю, да, — ответила Джейн. — Но знаешь, Агнес… настоящий покой обрели и мы. Те, кто узнал правду и осмелился её принять.
Агнес улыбнулась — впервые за всё время искренней, открытой улыбкой.
— Я хотела бы стать такой, как вы. Смелой и честной.
— Ты уже смелая и честная. Не бойся идти своим путём, даже если он кажется странным другим.
Дорога обратно в Ферндин показалась Джейн короче. Она думала о том, что жизнь снова подбросила ей приключение.
