Шторм налетел на город так же внезапно, как вспышка неона на вывеске отеля. Ещё час назад над океаном висело тяжёлое, лиловое марево, а улицы, разогретые за день до состояния раскалённой сковороды, лениво плавились под каблуками редких прохожих. К ночи всё изменилось. Океанский бриз, обычно ласковый и тёплый, превратился в шквалистый ветер, пригибающий пальмы к земле и срывающий с крыш куски толя.
Томми Версетти стоял у панорамного окна своего кабинета в особняке и смотрел, как по стеклу бегут косые струи дождя. Внизу, в бухте, метались на якорях яхты, их мачты описывали дикие дуги, а сторожевые огни тонули в сплошной стене ливня. До его виллы на Старфиш-Айленде шторм пока не добрался, но чувствовалось, что это лишь вопрос времени. Где-то за пеленой дождя полыхнула молния, на секунду превратив залив в слепящее пятно ртутного света, и особняк погрузился в грохот.
Он обернулся. В кабинете было темно, единственным источником света оставалась настольная лампа с зелёным абажуром, отбрасывавшая на дубовые панели стен резкие тени. На диване, подогнув под себя ноги, сидела Мерседес Кортес. Она рассеянно листала пачку каких-то финансовых отчётов, которые принесла ещё днём, но её взгляд то и дело соскальзывал с цифр на окно, за которым буйствовала стихия.
— Тебе стоит уехать, пока мост ещё проходим, — произнёс Томми, не поворачиваясь.
Мерседес подняла голову. В её карих глазах отражался зелёный свет лампы, делавший её лицо ещё более бледным и усталым, чем обычно.
— Мост уже закрыли, — ответила она спокойно. — Я слышала по радио, когда ехала. Говорят, шквал сорвал несколько рекламных щитов на трассе. Дорога на Оушен-Бич перекрыта.
Томми нахмурился. Он не любил, когда обстоятельства выходили из-под его контроля. Ночь в особняке с Мерседес не входила в его планы. Их отношения, какими бы тёплыми они ни были, держались на строгом профессионализме: она была его юристом, связующей нитью с миром легальных сделок, которые он постепенно выстраивал, стряхивая с себя пыль криминального прошлого. Он доверял ей больше, чем кому-либо в этом городе, полном предателей и лжецов, и именно поэтому избегал любой неосторожной близости, любую возможность испортить то, что работало безупречно.
Но теперь погода сделала их заложниками этого огромного дома.
— Тогда оставайся, — сказал он после паузы, и его голос прозвучал настолько буднично, насколько он вообще был способен. — Гостевая спальня в твоём распоряжении. Найдёшь всё, что нужно.
Мерседес кивнула, отложила папки на низкий кофейный столик. Её движения оставались точными, выверенными, как и всегда, но Томми заметил, как дрогнули её пальцы, когда она убирала прядь волос за ухо.
— Спасибо, — коротко отозвалась она.
Электричество погасло через двадцать минут. Это произошло не с пафосным треском выключателей, а с тихим, жалобным гулом, будто дом выдохнул и затаил дыхание. Зелёный свет лампы мигнул в последний раз и умер. Томми выругался себе под нос и двинулся к бару, нащупывая дорогу по памяти. Он привык к темноте: тюремные камеры, подворотни Либерти-Сити, задворки ночных клубов, где менеджеры экономили на освещении. Темнота была его стихией. Но здесь, в собственном доме, отрезанный от привычных механизмов контроля, он вдруг почувствовал себя не в своей тарелке.
Он зажёг несколько свечей, найденных в ящике бара — наследие прежнего хозяина особняка, который, по иронии судьбы, тоже не любил оставаться без света. Тёплые огоньки заплясали по стенам, превратив кожаный диван, мраморные бюсты и хрустальные графины в фантасмагорию теней.
Мерседес подошла к окну, обхватив себя руками за плечи. Ветер завывал в водосточных трубах, как раненый зверь.
— Я ненавижу штормы, — сказала она вдруг, но не жалобно, а с какой-то сухой, отстранённой ненавистью. — Они напоминают мне о Гаване. Моя бабушка говорила, что каждый ураган — это злой дух, который приходит забрать то, что ему не принадлежит.
Томми усмехнулся, наливая в два стакана виски. Он не верил в духов, злых или добрых. Он верил в силу, в точный расчёт и в то, что у каждого человека есть цена. Но слушать голос Мерседес, низкий, с лёгкой хрипотцой и кубинским акцентом, который проявлялся только тогда, когда она уставала или нервничала, было приятно. Этот акцент напоминал ему о её отце, полковнике Кортесе, человеке, который когда-то протянул Томми руку, когда весь мир повернулся к нему спиной.
Он протянул ей стакан. Их пальцы соприкоснулись на мгновение — короткое, почти невесомое касание, но Мерседес вздрогнула так, будто по её коже пропустили электрический разряд. Она быстро отняла руку, прижимая стакан к груди, и отступила на шаг.
— Прости, — пробормотала она. — Всё это… нервирует.
— Это всего лишь погода, — отозвался Томми, опускаясь в кресло, стоявшее напротив дивана. — К утру успокоится.
Но он ошибался. Ветер не успокаивался. Напротив, он крепчал с каждым часом. Дождь превратился в сплошную стену, из которой вырывались яростные порывы, бившие в окна, как кулаки. Дом стонал и скрипел, и в этих звуках слышалось нечто древнее, глухое, почти человеческое.
Мерседес долго сидела молча, глядя в огонёк свечи. Виски она не пила, лишь медленно вращала стакан в ладонях, разгоняя янтарную жидкость по стенкам. Томми наблюдал за ней исподволь, изучая её профиль: высокие скулы, упрямый подбородок, тёмные волосы, распущенные по плечам. Он видел её сотни раз — в залах суда, в офисах, в ресторанах, где они обсуждали сделки. Но сейчас, в этом дрожащем полумраке, она казалась ему другой, и это пугало больше, чем шторм.
— Мой отец всегда хотел, чтобы я уехала из Майами, — внезапно произнесла Мерседес. — Он говорил: «Миха, этот город не для тебя. В нём слишком много соблазнов и слишком мало времени». Он был прав. Но я осталась.
— Почему? — спросил Томми.
Она на миг задумалась, и на её губах мелькнула грустная полуулыбка.
— Из-за упрямства, наверное. Хотела доказать ему, что смогу. Что выдержу. Что стану кем-то большим, чем просто дочь опального полковника.
Томми понимал это стремление лучше, чем кто-либо другой. Его отец, работавший в типографии, не оставил ему ничего, кроме фамилии и совета побыстрее сбежать из этого города. Он сбежал — сначала в тюрьму, потом в Либерти-Сити, потом обратно. В Vice City он вернулся уже другим человеком: с деньгами, с опытом, с жаждой построить империю. И единственное, что он не смог построить, — это нормальные отношения. Все его связи рушились либо из-за предательства, либо из-за его собственной паранойи.
— Ты уже доказала, — сказал он нейтральным тоном. — Ты — лучший юрист в этом городе.
Мерседес тихо засмеялась, но смех получился горьким, как цедра лимона.
— Лучший юрист, который сейчас сидит в чужом доме и не может уехать из-за урагана. Очень убедительно.
Она впервые посмотрела на него прямо, без профессиональной маски. В её глазах плеснулось что-то тёплое, ранимое, и Томми почувствовал, как внутри него что-то сдвинулось с места. Он знал, что должен встать, пожелать ей спокойной ночи и пойти в свою спальню, захлопнув за собой дверь. Он знал, что утро вернёт их прежний мир, где они общаются языком папок, подписей и сухих приказов. Но ноги не слушались.
— Ты не в чужом доме, — произнёс он, и сам не узнал свой голос.
Повисла пауза. Колеблющийся свет свечей то разгорался, то гас под невидимым сквозняком, гуляющим по кабинету. Сквозь завывание ветра прорвался далёкий раскат грома, будто небо разорвали пополам.
Мерседес поставила стакан на стол и поднялась. Её силуэт, подсвеченный сзади свечами, задрожал.
— Я боюсь, Томми, — прошептала она. — Не шторма. Боюсь того, что сейчас произойдёт.
— А что сейчас произойдёт?
Она не ответила. Она сделала шаг к нему, и этот шаг был громче любого грома. Он не двинулся с места, но его тело напряглось, как натянутая струна. Он слишком хорошо помнил, чем заканчивались его прошлые сближения. Кен Розенберг, Лэнс Вэнс, Сонни Форелли — все они были предупреждениями, выжженными калёным железом в его памяти.
Но Мерседес была не из этого ряда. Она никогда ничего у него не просила, кроме законной оплаты за работу. Она никогда не смотрела на него алчно, не лебезила, не пыталась усыпить его бдительность. Она была честной. И именно эта честность была самой страшной ловушкой.
— Ты не должна бояться, — сказал он хриплым голосом, вставая.
Теперь они стояли на расстоянии вытянутой руки, и в мерцающем свете, среди воя бури, не было места для полуправды. Томми положил ей руки на плечи — осторожно, как будто она могла рассыпаться от одного неверного движения. Мерседес вздрогнула, но не отстранилась. Её ладони легли ему на грудь, туда, где под тонкой тканью рубашки билось его сердце — быстрее, чем ему хотелось бы признать.
— Мы не должны, — выдохнула она, но её пальцы сжались на его рубашке, сминая ткань.
— Мы давно не в долгу перед тем, что «должны».
Он наклонился медленно, давая ей возможность отступить. Она не воспользовалась. Их губы встретились, и мир за окном исчез, растворился в дожде, ветре и тьме. Поцелуй был сначала робким, словно они оба пробовали на вкус темноту, а затем стал глубже, настойчивее, отчаяннее. В этом поцелуе не было ни капли нежности, присущей любовникам, — только жадность. Жадность двух одиноких людей, которые слишком долго держали своё тепло под замком.
Они отпрянули друг от друга лишь на секунду, чтобы перевести дыхание. Лоб Томми уткнулся в её лоб. Они дышали в унисон, и воздух между ними был горячим, несмотря на распахнутые настежь страсти.
— Уже не отыграть назад, — прошептал он.
Мерседес покачала головой, и её волосы скользнули по его щеке.
— Я знаю.
Гроза выбила ставню в соседней комнате. Стекло разлетелось вдребезги, ледяной дождь рванулся внутрь, разбрызгивая по паркету осколки. Они оба вздрогнули, но не разомкнули объятий.
Этот дом, огромный и угрюмый, внезапно стал их убежищем. Шторм снаружи, знаменующий разрушение, каким-то парадоксальным образом сорвал и те невидимые барьеры, что годами выстраивались между ними. Пока город тонул в потоках воды, пока деревья ломались, как спички, пока океан пожирал пляжи, — здесь, в кабинете с зелёным светом умирающих свечей, рождалось нечто, что не поддавалось ни одному из их профессиональных навыков.
Томми поднял её на руки. Она, не сопротивляясь, обвила его шею руками. Его шаги эхом разносились по мраморным полам коридора, а снаружи бушевал хаос. В спальне, куда ветер не добрался, было душно, пахло деревом старых панелей и сонным теплом. Он опустил её на кровать, и она села, глядя на него снизу вверх. В её зрачках прыгали отблески молний, проникающих сквозь шторы, и в этих зрачках он видел не страх, а решимость.
— Запри дверь, — только и сказала она.
Но он не стал. Пусть дом слышит. Пусть слышит весь этот проклятый город, утопающий в дожде.
То, что произошло дальше, принадлежало не им, а ночи, которая сама решила их судьбу. Он целовал её скулы, её шею, её ключицы, выпивая с неё всю ложь, все несказанные слова, которые они годами прятали за деловыми письмами и протоколами. Она растворялась в его прикосновениях, а он — в её тихих, сдавленных всхлипах, которые больше не походили на голос уверенного в себе адвоката. Это был голос женщины, наконец позволившей себе слабость.
Их тела двигались в такт реву бури, и каждый удар грома становился их общим пульсом. Он был груб и осторожен одновременно — потому что не умел иначе, потому что вся его жизнь была балансированием на грани, и теперь эта грань проходила по её спине, по её бёдрам, по её дрожащим пальцам, впивающимся в его плечи.
— Ты пожалеешь об этом утром, — прошептал он, уже не пытаясь предостеречь, а просто констатируя факт, в который сам не верил.
— Не говори о завтра, — ответила она. — Сейчас есть только сейчас.
Они провалились в забытьё под утро, когда шторм начал стихать. Мерседес заснула, положив голову ему на плечо. Её дыхание было ровным, спокойным, а за окном дождь укрощённо шелестел по листьям пальм, как смирившийся зверь. Томми лежал, глядя в потолок, чувствуя, как по телу разливается странное, почти забытое ощущение покоя, смешанное с острой болью где-то под сердцем.
Утро пришло серое, туманное, словно весь город вынырнул из небытия и не мог вспомнить, как дышать. Птицы, пережившие катастрофу, робко перекликались в мокрой листве. С моря тянуло холодом и запахом разорённых водорослей. Томми проснулся первым, но не шевелился, боясь спугнуть мгновение.
Мерседес открыла глаза. В утреннем свете её лицо показалось ему ещё более хрупким, с синяками под глазами от недосыпа. Она моргнула, осмотрелась, а затем повернула голову к нему. Этот взгляд не был смущённым. В нём читалось что-то новое — понимание.
— Доброе утро, — произнесла она негромко.
— Доброе, — отозвался он.
Она села на кровати, подтягивая простыню к груди, и посмотрела в окно, за которым виднелся побитый штормом пляж, усыпанный обломками и ветками. Город медленно пробуждался от ночного кошмара, и где-то вдалеке уже выли сирены экстренных служб.
— Теперь всё изменится, — сказала она, и это была не жалоба, не вопрос, а спокойная констатация, как будто она подписывала контракт с реальностью.
— Да, — согласился он.
Она встала, накинула его рубашку, которая валялась на полу, и подошла к окну. Её босые ноги ступали по холодному паркету. Томми смотрел на её силуэт, и в груди что-то сжималось. Этот момент был одновременно и завершением чего-то, и началом. Они оба это знали.
— Что скажут твои партнёры? — спросила она, не поворачиваясь.
— Мне всё равно.
— А если я стану твоей слабостью? Пойми, Томми. В этом городе одиночество — единственная броня.
Он поднялся и подошёл к ней сзади, обхватывая за талию так естественно, будто делал это уже тысячу раз. Она замерла, но не отстранилась, а облокотилась на него спиной, доверчиво вжимаясь в его грудь.
— Я устал от брони, — произнёс он. — Она не сделала меня счастливым. Не сделала. Просто не дала умереть.
Мерседес перевела дыхание, и её плечи опустились будто бы под грузом сброшенной тяжести.
Они спустились вниз, когда солнце уже золотило горизонт, пробиваясь сквозь рваные облака. Дом выглядел целым, лишь несколько разбитых окон и сорванные портьеры напоминали о ночном буйстве. В кабинете на полу валялись разбросанные отчёты, а стаканы с недопитым виски сиротливо стояли на столе. Томми безжалостно растоптал осколки стекла под подошвой, словно давая понять дому, что теперь здесь будет иначе.
Мерседес привела себя в порядок, собрав волосы в тугой хвост, вновь став безупречной и собранной. Но что-то в её взгляде осталось другое — тайное знание, которое они теперь делили. Оно искрилось в уголках её глаз, когда она смотрела на Томми, и от этого его сердце сбивалось с привычного ритма.
— Мне нужно ехать, — сказала она, поправляя воротник блузки. — В офисе, наверное, хаос. Мой телефон разрядился.
— Я вызову тебе водителя. Мост снова открыли?
— Да. Я слышала по радио в спальне, пока одевалась.
Они стояли в прихожей, разделённые несколькими шагами, которые теперь весили больше всех шагов, пройденных ими за годы партнёрства. Тишина между ними была плотной, как утренний туман.
— Мерседес, — начал он, но она подняла руку, останавливая его.
— Не обещай ничего. Не клянись. Мы оба знаем цену словам.
Томми медленно кивнул. Он не умел красиво говорить, не умел обещать, не оглядываясь на страхи. Но он умел действовать. И то, что он сделал, когда наклонился и коротко, почти невесомо поцеловал её в висок, говорило громче любых признаний.
Она вышла из дома и села в подъехавший автомобиль. Томми стоял на пороге, скрестив руки на груди, и смотрел, как машина исчезает за воротами. Утреннее солнце уже вовсю заливало дорогу, но на душе у него было пасмурно.
Разрушенный штормом город начал возвращаться к жизни. Рабочие ремонтировали сорванные рекламные щиты, муниципальные службы разбирали завалы, жители выходили на улицы, охая и размахивая руками. В воздухе висел запах сырости и свежести, и этот запах напоминал о хрупкости всего, что человек строит.
Но Томми стоял и понимал, что сам он изменился не меньше, чем побережье. Ночь, которую он встретил с мыслью «всего лишь погода», обернулась для него той самой катастрофой, после которой прежняя жизнь виделась невозможной. Катастрофа не внешняя, а внутренняя. И это пугало сильнее любого урагана.
День он провёл, пытаясь вернуть себе ощущение контроля. Телефонные звонки, распоряжения, счета за ущерб, нанесённый клубам и предприятиям. Всё это было привычно, понятно, осязаемо. Но мысли то и дело возвращались к Мерседес: к её распущенным волосам на подушке, к её прерывистому дыханию, к её словам о том, что одиночество — единственная броня.
Вечером он не усидел дома. Сев в свой «Инфернус», он покатил по улицам, ещё влажным после бури. Город выглядел притихшим, огни неоновых вывесок кое-где мигали, не восстановив ещё полноценного питания. Томми миновал Оушен-Бич, проехал мимо разрушенного пирса…
