Утром двадцатого июля тысяча девятьсот восьмидесятого года уборщица дома отдыха Лесной под Подольском открыла дверь коттеджа номер два — и выронила ведро. На кровати лежал мужчина в парадном пиджаке, на ночном столике — бокал с недопитым вином. Гостя из ФРГ, приехавшего смотреть Олимпиаду-80, не удалось разбудить ни утром, ни когда за ним пришли люди в милицейской форме. Он умер за несколько часов до того, как Лондон и Бонн напечатали телеграммы об этом. А теперь — назад, на трое суток.
Бар гостиницы, сотенная на чай
Москва, семнадцать июля 1980 года. До открытия Олимпиады — два дня. Город закрыт на режим, гостей проверяют по три раза, но в баре гостиницы Центральная наливают так же, как всегда.
Тео Вайсу сорок один год. Он представитель западногерманской инженерной фирмы, аккуратный, в дорогом костюме, с сильным акцентом, от которого женщины тают. Второй визит в Союз: первый был четыре года назад, и тогда же завязались знакомства, о которых в его офисе не знали.
Он заказывает коньяк и оставляет на чай красную сотенную. Бармен запоминает это движение навсегда — жест человека, у которого денег слишком много. А у гостя их как раз ровно столько, сколько нужно, чтобы держать язык за зубами.
К столику подходит молодая женщина. Вера, двадцать четыре года, работает не по трудовой — сопровождает. Красивая, умная, одинокая в большом городе.
— Первый раз у нас? — спрашивает она.
— Нет. Второй. Но Москва каждый раз другая.
К одиннадцати часам они договорились: вечером он берёт её в ресторан. Вера выходит в холл и оглядывается один раз. Этого взгляда никто не запоминает. Запомнит потом — на допросе.
Полтора миллиона под половицей
А теперь — тот, кого не было в баре.
Альберт Кронис, пятьдесят три года. По документам — кладовщик овощебазы. По факту — подпольный миллионер, человек, чей капитал не влезал ни в один сейф страны. Деньги лежали в бриллиантах, долларах и изделиях из золота. Их нельзя было декларировать, хранить в банке и тем более вывезти.
И вот здесь появляется Тео. Схема, придуманная за одну пьянку и два телефонных звонка: иностранец увозит ценности за границу, продаёт там тихо и по правде, а выручку переводит на счёт, открытый на подставное лицо. Доля — двадцать процентов. В советских рублях это больше, чем кладовщик зарабатывает за сто сорок лет.
Встреча состоялась восемнадцатого июля, в бане на окраине, за закрытыми ставнями. Альберт вынул из-под половицы в предбаннике свёрток.
— Внутри камни и валюта. Весу — четыре килограмма. Считай, что ты держишь полтора миллиона рублей, — сказал он.
— Здесь это не деньги, — ответил Тео. — Здесь это просто тяжёлый свёрток.
— За границей — деньги.
Свёрток ушёл в чемодан на двойном дне. Тео заселился в дом отдыха Лесной — место тихое, для иностранных гостей, с одной охраной на весь коттеджный посёлок.
Вы уже поняли, что об этом свёртке узнал не только Тео и Альберт? Тогда продолжим.
Двадцать пять рублей за флакон
Пётр Черных, тридцать два года, слесарь по разнарядке и делец по призванию. Вера — его женщина. Не жена. Не любовница по бумагам. Просто женщина, которая ему подчиняется.
Вечером восемнадцатого июля, в кафе напротив гостиницы Центральная, он разложил перед ней план, как раздают руки для пасьянса.
— Он уедет в понедельник. До этого — живёт в Лесном, один. Чемодан у него в номере.
— Откуда ты знаешь?
— Люди сказали. За это людям отдадут часть.
— А я?
— Ты зайдёшь к нему. Выпьете. Он гость, он расслаблен, он после Олимпиады. Ты добавишь ему в вино вот это, — Пётр положил на стол маленький пузырёк. — Он уснёт. Ты возьмёшь чемодан, выйдешь через служебный вход, такси ждёт. Дальше я.
Вера смотрела на пузырёк и не понимала, что в нём не снотворное. Клофелин. Сильнодействующий препарат, который тогда свободно продавался в аптеках — по рецепту. Рецепт у Петра был, куплен за двадцать пять рублей у знакомого врача.
— Он не умрёт? — спросила она.
— Он уснёт, как ребёнок, — сказал Пётр.
И вот здесь, уважаемый читатель, знакомьтесь с главным правилом таких дел: убивают не те, кто хочет убить. Убивают те, кто не считает нужным посчитать дозу.
Ночь в коттедже номер два
Девятнадцатого июля — открытие Олимпиады. Вся Москва смотрит по телевизору спортивный парад на Красной площади и стадионе имени Ленина. А в коттедже номер два дома отдыха Лесной тихо открывается дверь.
Тео встретил Веру легко. Вино, музыка по магнитофону, разговор о Гамбурге и очередях в ГУМ. В двадцать два десять она налила ему второй бокал. В двадцать два двадцать он выпил. В двадцать два пятьдесят его дыхание стало редким. В двадцать три десять — неровным. К полуночи остановилось.
Вера поняла это не сразу — сначала она искала в темноте ключи от чемодана, потом открыла двойное дно, потом обнаружила, что руки не слушаются, и только тогда потрогала человека за плечо. Он не проснулся. Он не проснётся уже никогда.
Она выбежала в холл, позвонила Петру с переговорного пункта на трассе, заплакала и попросила увезти её.
Тело обнаружили утром двадцатого июля. К вечеру этого же дня у следствия уже было то, чего не ждали: экспертиза показала — доза клофелина превышена в шесть раз. Это не ограбление с лёгким усыплением. Это смерть.
Следователь положил на стол протокол и сказал оперуполномоченному:
— Ищем женщину. Ищем аптеку. Ищем, кто и когда вывозил гостя из дома отдыха на машине.
След от бокала до рецепта
Следствие шло трое суток — стремительно, как по учебнику.
Первым выплыл таксист: он вёз пару из Центральной в Лесную девятнадцатого июля и запомнил, как женщина прижимала к себе маленький чёрный чемоданчик. Вторым — аптечный журнал: рецепт на клофелин, выписанный одиннадцатого июля, фамилия вымышленная, но почерк и номер поликлиники есть. Третьим — камера хранения на Курском вокзале: среди сданных вещей — два пакета с женскими туфлями и мужской рубашкой с чужими инициалами.
Ключи от камеры хранения нашли в кармане пальто, брошенного у мусорных баков за гаражами в Люберцах. А в подкладке пальто — обрывок фотокарточки: Пётр Черных, семь лет назад, на свадьбе у сестры.
Вечером двадцать третьего июля оперативники стояли у двери квартиры Черныха на Автозаводской. За стеной играло радио. За столом сидели двое: Пётр и человек, который привозил ему свёртки. Тот самый кладовщик овощебазы — Альберт Кронис.
— Милиция. Открывайте.
Пётр бросился к кухне. В раковине уже горели бумажные пакеты. Под половицей на кухне — та же половица, что и у Крониса, — лежали бриллианты в спичечных коробках.
— Это не моё, — сказал Пётр.
— Всё ваше, — ответил опер. — Пишем протокол.
Суд, сроки, цена
Разбирательство заняло меньше года — события были громкие, слушание закрытое, материалы грифа строгой секретности.
Вере Лозовой суд вменил причинение смерти по неосторожности и разбойное нападение. Двенадцать лет строгого режима. Она плакала только один раз — когда зачитали имя погибшего.
Пётр Черных получил высшую меру — за организацию нападения, повлёкшего смерть человека. Приговор приведён в исполнение в 1981 году.
Альберт Кронис — двенадцать лет за валютные операции в особо крупном размере. Его подпольный капитал, который не помещался ни в один сейф, конфисковали и пересчитали по акту: один миллион четыреста тысяч рублей. Меньше, чем он надеялся. Больше, чем он мог себе представить.
Тео Вайса увезли на родину грузом номер двести. Дипломатическая нота из Бонна пришла в Москву через месяц. Ответа она не дождалась.
Что осталось в реке
Часть бриллиантов следствие изъяло — под половицей, в спичечных коробках, по описи.
Но по ведомости дела их было на четыреста тысяч больше. Этой части нет ни в материалах, ни в актах, ни в воспоминаниях осуждённых. По слухам, свёрток с камнями Пётр успел опустить в Москву-реку у Коломенского — за сутки до задержания. Дно там искали водолазы. Три недели. Не нашли.
