Лукоморье и один хитрый заяц Смешная история про ученика Хазанова, который не выучил Пушкина и попал в переплет, читать онлайн
Ученик Хазанов не выучил стихотворение А.С. Пушкина «У Лукоморья дуб зеленый…» и его, по закону подлости, вызвали к доске. Весь урок он выкручивался из сложившейся ситуации, и, когда прозвенел звонок, Хазанов начал сокрушаться, что его «пятерка» сорвалась… Но, оказывается, учительница ботаники заболела и снова будет урок литературы.
«— Скажи, Хазанов, а что у тебя с лицом? — Это я, Марья Семеновна, мордой пытаюсь вспомнить, чем там кончается «У Лукоморья». Кажется, дуб упал на кота.»
Школьный коридор пах вчерашними котлетами из столовой, хлоркой и отчаянием. Второй этаж, кабинет литературы номер двенадцать. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносился голос Марьи Семеновны, учительницы с сорокалетним стажем и с такой же длинной указкой, которой она, по слухам, могла достать до любого ученика даже на галерке. Сегодня у неё было настроение. Не то чтобы плохое, не то чтобы хорошее. Оно было боевое. Марья Семеновна любила опрашивать стихи наизусть по понедельникам, после выходных, когда дети забывали всё, чему их учили в пятницу, а заодно и то, как их зовут.
В классе за партами сидели двадцать пять потенциальных жертв. Среди них — Хазанов. Семиклассник, известный тем, что мог выкрутиться из любой ситуации, кроме той, где требовалось выучить стихотворение. Хазанов был не глуп, даже остроумен, но память его работала по принципу «утром забыл, вечером выучил, но потом снова забыл». Вчера вечером он честно сел за «У Лукоморья». Открыл учебник, прочитал: «У лукоморья дуб зелёный; златая цепь на дубе том…» Дальше он почему-то вспомнил кота, который ходит по цепи, потом вспомнил, что у соседской кошки родились котята, потом вспомнил, что мама просила купить корм, потом пошёл в магазин, купил корм, но забыл стихотворение. И так каждый раз.
— Хазанов, — Марья Семеновна обвела класс взглядом, от которого у некоторых заледенели уши. — К доске.
Закон подлости сработал безупречно. Хазанов даже не удивился. Он встал, поправил галстук (пионерский, но это была уже не пионерия, просто галстук нравился маме), и с достоинством обречённого пошёл к доске. Класс замер в предвкушении. Хазанов — это всегда представление. Даже если он не знает стих, он расскажет что-нибудь такое, что весь урок потом будут вспоминать с улыбкой.
— Ну, слушаем, — сказала Марья Семеновна, садясь на стул и скрещивая руки на груди. — Пушкин. «У Лукоморья дуб зелёный».
Хазанов глубоко вздохнул. Он посмотрел в окно. За окном была берёза. Не дуб.
— У Лукоморья… — начал он протяжно. — Дуб… зелёный. Да. Золотая цепь… на дубе том. И днём, и ночью… кот учёный… всё ходит по цепи кругом.
— Хорошо, — кивнула учительница. — Дальше.
— Дальше… — Хазанов почесал затылок. — Дальше он идёт направо — песнь заводит, налево — сказку говорит. Там чудеса… там леший бродит… русалка на ветвях сидит.
— На каких ветвях? — прищурилась Марья Семеновна. — У дуба ветви. И русалка на ветвях? Вы, Хазанов, не путаете русалку с вороной?
— Ну, может, она залезла отдохнуть, — нашёлся Хазанов. — У неё хвост устал плавать.
Кто-то в классе хихикнул. Учительница поджала губы.
— Продолжайте.
Хазанов понял, что на импровизации далеко не уедешь. Нужно было вспоминать. Он зажмурился и представил страницу учебника. На странице были картинки. Кот, дуб, избушка на курьих ножках. Текст расплывался.
— Там… на неведомых дорожках… следы… невиданных зверей. Избушка там… на курьих ножках… стоит без окон, без дверей.
— Это уже ближе к тексту, — нехотя признала Марья Семеновна. — Дальше.
— Дальше… лес и дол видений полны. Там о заре прихлынут волны… на брег песчаный и пустой… и тридцать витязей прекрасных… чредой из вод выходят ясных… и с ними дядька их морской.
— Неплохо, — сказала учительница, и в её голосе появилась нотка удивления. — А вы говорили, не выучили.
— Я и не говорил, — честно сказал Хазанов. — Я просто вспоминаю по ходу. У меня память ассоциативная. Вот вы сказали «витязи», я вспомнил, что витязи — это богатыри, а богатыри — это «Алеша Попович», а там был осёл… Так, стоп, не туда.
— Вернитесь к витязям.
— Витязи. Да. Они выходят из воды. И дядька с ними. А потом… потом там… царь Кощей над златом чахнет. Там русский дух… там Русью пахнет! — Хазанов даже воодушевился.
— Это уже концовка, — заметила Марья Семеновна. — А где про королевича, который мимоходом пленяет грозного царя? Где про волка? Где про ступу с Бабой Ягой?
Хазанов задумался. В голове у него был хаос из сказок. Там и волк из «Ивана-царевича», и ступа, и даже какой-то колобок затесался.
— Волк… — медленно сказал он. — Волк служит верой-правдой. А ступа… она идёт, бредёт сама собой. А Баба Яга в ней сидит… и костяной ногой… ковыляет.
— Как ковыляет? Ступа летает!
— Ну, может, у неё ступа сломанная была, — развёл руками Хазанов. — Ремонт. Запчастей нет.
Весь класс уже трясся от смеха, зажимая рты. Марья Семеновна постучала указкой по столу.
— Тишина! Хазанов, вы издеваетесь?
— Никак нет, Марья Семеновна. Я, можно сказать, творчески переосмысливаю классику.
— Переосмысливать будете на следующем уроке. А сейчас — двойка.
— За что? — искренне возмутился Хазанов. — Я же рассказал почти всё. И про кота, и про русалку, и про витязей. Чего вам ещё?
— Стихотворение должно быть точным, а не «почти». Вы пропустили двенадцать строчек, добавили от себя колобка и сломанную ступу. Это не «У Лукоморья», это «Ералаш» какой-то.
— Так это ж и есть литература! — не сдавался Хазанов. — Пушкин тоже писал с юмором.
Марья Семеновна открыла рот, чтобы ответить что-то уничтожающее, но в этот момент за дверью раздался звонок. Первый звонок? Нет, это был звонок с урока. Класс зашевелился, загремел партами. Учительница посмотрела на часы и тяжело вздохнула.
— Садитесь, Хазанов. Двойку я вам всё равно поставлю. Но из уважения к звонку — расходитесь.
Хазанов вернулся на место, схватил рюкзак и выбежал в коридор. Там его уже ждал друг Серега.
— Ну что, влетело? — спросил Серега, жуя бутерброд.
— Ещё как, — вздохнул Хазанов. — Эх, была бы пятёрка, если бы не этот звонок. Ещё минута — и я бы ей всю душу вынул своей эрудицией. Я уже про царевну Лебедь начал вспоминать.
— Ты про неё тоже ничего не учил.
— Но звучало бы убедительно.
Они пошли по коридору к лестнице. Настроение у Хазанова было ниже плинтуса. Не из-за двойки — двойки у него бывали, и не такие. А из-за того, что он почти, почти смог выкрутиться. Не хватило буквально минуты. И тут, на полпути к выходу, они увидели объявление на двери учительской. Крупными буквами, напечатанными на принтере: «УРОК БОТАНИКИ В 7-Б ОТМЕНЯЕТСЯ. УЧИТЕЛЬ БОЛЕН. ЗАМЕНА — ЛИТЕРАТУРА, КАБИНЕТ 12, ВТОРЫМ УРОКОМ».
Хазанов остановился как вкопанный. Серега тоже. Они перечитали объявление дважды.
— Это… это что получается? — прошептал Серега.
— Это получается, — медленно сказал Хазанов, и глаза его загорелись каким-то нехорошим огнём, — что у нас сейчас вместо ботаники снова литература. Тот же кабинет. Та же Марья Семеновна. И она, вероятно, решит продолжить опрос.
— Но ты же уже отвечал сегодня!
— А ей какое дело? Она скажет: «Хазанов, вы не сдали стих, идите к доске заново».
— И что ты будешь делать?
Хазанов посмотрел на потолок, потом на свои кроссовки, потом на Серегин бутерброд. И улыбнулся. Улыбка была хитрая, кошачья, такая же, как у того кота из «Лукоморья», который ходит по цепи и направо, и налево.
— Серега, — сказал он. — У тебя есть пять минут, чтобы сбегать в библиотеку и принести мне учебник литературы?
— А ты сам?
— Я буду готовиться. Морально. И заодно выучу это чёртово стихотворение, даже если для этого придётся съесть весь Пушкинский том.
Серега кинулся в библиотеку. А Хазанов встал у окна, вытащил из кармана телефон, открыл поисковик и зашептал, как мантру: «У лукоморья дуб зелёный, златая цепь на дубе том. И днём и ночью кот учёный всё ходит по цепи кругом. Идёт направо — песнь заводит, налево — сказку говорит. Там чудеса, там леший бродит, русалка на ветвях сидит. Там на неведомых дорожках следы невиданных зверей…»
Он повторял эти строки снова и снова, пока не начал слышать их в своём сердцебиении. Когда Серега прибежал с учебником, Хазанов уже знал текст почти наизусть. Почти. Оставалось только допечь последние восемь строк.
Но до звонка оставалась минута. Минута, за которую можно выучить разве что слово «Пушкин».
— Серега, прикрой меня, — сказал Хазанов. — Я побежал в туалет, там тише.
— Да какой туалет? Сейчас звонок!
— Успею!
Хазанов рванул в сторону туалета. Забежал в кабинку, сел на закрытый унитаз и судорожно зашептал: «Там королевич мимоходом пленяет грозного царя. Там в облаках перед народом через леса, через моря колдун несёт богатыря…» Стоп, это не то. «В темнице там царевна тужит, а бурый волк ей верно служит…» Так, лучше: «Там ступа с Бабою Ягой идёт, бредёт сама собой…»
Звонок прозвенел прямо над ухом. Хазанов подскочил, чуть не свалившись с унитаза. Выбежал из туалета, промчался по коридору, влетел в кабинет литературы. Класс уже сидел. Марья Семеновна стояла у доски, сложив руки на груди, и смотрела на него с выражением «я ждала именно тебя».
— Хазанов, проходите, садитесь, — сказала она. — А потом пойдёте к доске. Продолжим нашу беседу о Пушкине.
Хазанов сел. Сердце колотилось. Он лихорадочно прокручивал в голове всё, что успел выучить за перемену. Получилось довольно много. Не всё, но хотя бы две трети. Он решил, что будет читать уверенно, с выражением, и, если запнётся, сделает вид, что это такая пауза для осмысления.
— Хазанов, к доске.
Он встал, вышел. Класс затих. Марья Семеновна села на своё место.
— Начинайте.
Хазанов глубоко вдохнул, поднял глаза к потолку и начал:
— У лукоморья дуб зелёный; златая цепь на дубе том. И днём и ночью кот учёный всё ходит по цепи кругом. Идёт направо — песнь заводит, налево — сказку говорит. Там чудеса: там леший бродит, русалка на ветвях сидит.
Он говорил чётко, почти без запинки. Марья Семеновна кивала. Класс не дышал.
— Там на неведомых дорожках следы невиданных зверей; избушка там на курьих ножках стоит без окон, без дверей. Там лес и дол видений полны; там о заре прихлынут волны на брег песчаный и пустой, и тридцать витязей прекрасных чредой из вод выходят ясных, и с ними дядька их морской.
— Хорошо, — сказала учительница. — Очень хорошо.
Хазанов воспрянул духом. Он понял, что сейчас дочитает до конца и получит если не пятёрку, то твёрдую четвёрку. И тут он споткнулся.
— Там королевич… мимоходом… пленяет… — он замолчал. В голове была каша. Пленяет грозного царя? Или что-то про царя? А дальше? — …пленяет… царя… а потом колдун… колдун несёт… несёт богатыря…
— Несёт богатыря? — переспросила Марья Семеновна. — Как несёт? На руках?
— Ну, может, на плечах, — предположил Хазанов. — В общем, колдун мощный.
— Хазанов, вы опять импровизируете. Цитируйте точно.
Хазанов зажмурился, вспотел. И тут из задних рядов раздался тихий шёпот. Это Серега, рискуя быть пойманным, подсказывал: «Там королевич мимоходом пленяет грозного царя. В темнице там царевна тужит…»
Хазанов уловил:
— Там королевич мимоходом пленяет грозного царя. В темнице там царевна тужит, а бурый волк ей верно служит.
— Слушает? — уточнила учительница.
— Служит, — твёрдо сказал Хазанов, уже не слыша подсказки. — Верой и правдой.
Марья Семеновна что-то записала в журнал. Хазанов продолжил, теперь уже на одном упрямстве:
— Там ступа с Бабою Ягой идёт, бредёт сама собой. Там царь Кощей над златом чахнет; там русский дух… там Русью пахнет!
— Стоп, — сказала учительница. — А где «и я там был, и мёд я пил»?
— А… это в самом конце, — Хазанов лихорадочно вспоминал. — И я там был… мёд, пиво пил… и усы лишь обмочил.
— Усы? У Пушкина «усы обмочил»? — бровь учительницы поползла вверх.
— Ну, может, бороду. Или усы. Но суть ясна — он пил, потом облился, потом видел кота и дуб.
Наступила тишина. Марья Семеновна сняла очки, протёрла их и снова надела.
— Хазанов, — сказала она медленно. — Вы только что с грехом пополам рассказали стихотворение с двумя ошибками, тремя пропусками и одной собственной вставкой про усы. Но я сегодня добрая. Потому что вы, в отличие от первой половины урока, хотя бы попытались. Ставлю вам тройку.
— Тройку? — Хазанов разочарованно выдохнул. — А пятёрка? Я же почти идеально!
— Идеально — это когда без подсказок с задней парты и без импровизации про колдуна с богатырём.
Хазанов сел на место, обиженный, но не сломленный. Серега похлопал его по плечу.
— Тройка — это не двойка, — сказал он.
— А пятёрка — это не тройка, — ответил Хазанов. — Эх, знал бы я, что замена будет, выучил бы с утра.
— Кто ж знал, что ботаничка заболеет.
— Теперь буду всегда учить стихи на всякий случай. Даже если не задают.
— Не ври, — усмехнулся Серега. — Ты и по заданным-то не учишь.
— Зато теперь буду. Опыт, Серега, великое дело.
После урока Хазанов подошёл к Марье Семеновне.
— Марья Семеновна, можно мне в следующий раз пересдать? На пятёрку?
Учительница посмотрела на него, и в её глазах впервые за долгое время мелькнуло что-то тёплое.
— Можно, Хазанов. Если вы действительно выучите. Но не на следующем уроке — на следующей неделе. И без шуток про усы.
— Договорились, — сказал Хазанов и вышел.
В коридоре его ждал Серега, и они вместе отправились в столовую. За окном светило солнце, и даже вчерашние котлеты пахли сегодня как-то радостнее. А где-то в воображении Хазанова кот учёный всё ходил по цепи, направо заводил песни, налево рассказывал сказки, и ему казалось, что он, Хазанов, теперь сам немножко тот самый кот. Потому что он тоже сумел выкрутиться. Почти. Ну, почти что сумел.
Конец.
