Он появился в городе без предупреждения, без вспышки молнии и раскатов грома, как того ожидали бы впечатлительные смертные. Локи просто материализовался в узком переулке между кофейней и книжным магазином, стряхнул с плеч невидимую пыль вселенных и огляделся с видом человека, который только что сошел с трапа самолета, но забыл, в какой стране находится. На нем был строгий черный костюм, безупречно белая рубашка и изумрудный галстук, завязанный идеальным узлом.
Никаких рогов, никаких плащей — только серебряная булавка в виде змеи, обвивающей собственный хвост, выдавала в нем нечто большее, чем просто преуспевающего бизнесмена. Воздух Лондона пах сырым асфальтом и жареными каштанами, и этот запах показался ему одновременно чуждым и щекочуще приятным. Он не планировал здесь задерживаться — небольшая передышка между грандиозными схемами, короткий отпуск от бремени божественности. Но планы бога обмана, как известно, имеют свойство меняться быстрее, чем направление ветра в открытом море.
Первые дни Локи провел, изучая человеческий муравейник с любопытством энтомолога. Он сидел в парках, наблюдая за парами, ссорящимися из-за мелочей, и находил в этом бесконечное очарование. Он посещал театры, где лицедеи играли куда фальшивее, чем он сам когда-либо мог себе позволить, и аплодировал им с искренним восторгом. Он заходил в пабы, заказывал виски, которого не пил, и слушал пьяные откровения незнакомцев, собирая коллекцию человеческих слабостей, как иные собирают марки.
Он завел себе привычку: каждое утро покупать свежую газету в киоске на углу Оксфорд-стрит, делая вид, что читает биржевые сводки, хотя на самом деле его интересовали колонки светских сплетен. Поведение смертных казалось ему запутанным танцем, в котором никто не знал правильных па, но все двигались с поразительной убежденностью в собственной правоте. И где-то между страницей с политическим скандалом и репортажем о коте, спасшем семью из пожара, Локи почувствовал то, чего не ожидал: не презрение, не превосходство, а странное, почти болезненное узнавание. Эти создания лгали, изворачивались, мечтали и разбивали сердца — совсем как он.
Его жилищем стал пентхаус в новом небоскребе, снятый на вымышленное имя через серию запутанных финансовых махинаций. Три тысячи фунтов в месяц за вид на Темзу и возможность каждое утро наблюдать, как солнце медленно поднимается над городом, растворяя туман. Локи обставил квартиру с безупречным вкусом: мебель в стиле mid-century, абстрактные полотна, книжные полки, заставленные первыми изданиями, которые он никогда не открывал. Здесь он был не богом, не принцем Асгарда, не героем или злодеем — он был просто человеком с хорошим портным и банковским счетом, не вызывающим подозрений. Первое время это казалось игрой, очередной ролью, которую он примеривал, словно костюм перед зеркалом. Но постепенно роль начала прирастать к коже, как случается с хорошо скроенным платьем: ты забываешь, что оно надето, и оно становится частью тебя. Локи поймал себя на том, что перестал думать о возвращении.
Утром он спускался в кофейню на первом этаже и заказывал двойной эспрессо, который бариста по имени Клара научилась готовить именно так, как ему нравилось — с тонкой пенкой и без сахара. Клара, обладательница дреда и татуировки в виде созвездия на предплечье, принимала его за норвежского инвестора и иногда делилась сплетнями о других посетителях. Локи слушал ее с таким неподдельным интересом, что она чувствовала себя самой остроумной рассказчицей в радиусе десяти миль — маленькая иллюзия, которую он поддерживал простым наклоном головы и своевременной улыбкой.
Именно от Клары он узнал о человеке, который изменил ход его земного существования. Вернее, не о человеке — о загадке, связанной с ним. «Слышали о новой выставке в галерее Тейт? — спросила она, протирая кофемашину. — Говорят, там показывают какой-то старый дневник, найденный в Исландии. Вроде бы он принадлежал викингу, который утверждал, что встречал богов. Представляете? Прямо как в ваших скандинавских сагах». Локи улыбнулся своей самой обезоруживающей улыбкой и ответил, что обязательно посмотрит.
В тот же вечер он стоял перед стеклянной витриной в тихом зале галереи, рассматривая пожелтевшие страницы, исписанные выцветшими чернилами. Дневник был раскрыт на странице, где неровным почерком было выведено: «Он пришел ко мне в образе странника с глазами цвета льда. Он говорил, что я могу стать больше, чем я есть, если только осмелюсь. Я поверил ему. И теперь я проклят». Подпись внизу гласила: «Эйнар, сын Торвальда, год 987 от Рождества Христова». Локи несколько минут стоял неподвижно, вглядываясь в слова, которые написал человек, чье имя он смутно помнил.
Эйнар — угрюмый кузнец из поселения на побережье, которого он когда-то, в порыве скуки и любопытства, научил искусству подделывать серебро. Искусство иллюзии, примененное к металлу, — что может быть более забавным? Локи тогда быстро потерял интерес к своему ученику и покинул его, оставив с навыком, который в конечном счете привел Эйнара к изгнанию и одиночеству. Теперь, спустя тысячу лет, Локи смотрел на свидетельство своей давней шутки, и в груди у него что-то непривычно сжалось.
Он начал искать. Сначала из любопытства, затем с растущей одержимостью, которая удивляла его самого. Локи не привык возвращаться к последствиям своих действий — он предпочитал двигаться вперед, оставляя позади разрушенные троны и разбитые надежды. Но дневник Эйнара стал занозой, которая требовала извлечения. Используя библиотеки, частные коллекции и свои — все еще впечатляющие, хотя и несколько потускневшие вдали от Асгарда — магические способности, он выслеживал истории тех, с кем пересекался на протяжении веков. Каждая новая находка добавляла штрих к портрету, который он не желал признавать своим.
Фермер в Норвегии, которому он пообещал вечную молодость в обмен на услугу, — тот состарился в одночасье, когда Локи забыл продлить чары. Женщина в Дании, которую он убедил, что она королева эльфов, — она провела остаток жизни в башне, выкрикивая бессвязные пророчества. И десятки, сотни других — те, чьи судьбы он мимоходом искривил, словно небрежный садовник, подрезающий ветки не в том месте. Локи читал эти истории, и каждая была зеркалом, отражающим не его могущество, а его беспечность.
Однажды вечером, сидя в своем пентхаусе с бокалом вина, которое он заставил казаться божественным нектаром (хотя на самом деле это было обычное бордо из супермаркета), Локи принял решение, которое удивило его самого. Он не может исправить прошлое — даже он, бог, не властен над временем вспять. Но он может сделать нечто иное. Он может использовать свои таланты не для того, чтобы брать, а для того, чтобы отдавать. Не для того, чтобы разрушать иллюзии, а чтобы строить их — во благо. Эта мысль показалась ему настолько чуждой, что он даже рассмеялся вслух, и смех этот эхом прокатился по просторной гостиной. «Благотворительный бог обмана, — произнес он, обращаясь к собственному отражению в темном окне. — Какая нелепость. Какая великолепная, восхитительная нелепость».
Первым делом он отправился в пригородный район, где в скромной квартире жила пожилая женщина по имени Элинор. Ей было восемьдесят три года, она пережила мужа, пережила сына и теперь коротала дни в компании книг и воспоминаний. Локи вошел в ее жизнь в образе социального работника — ничего броского, просто приятный молодой человек с планшетом и доброжелательной улыбкой. Он сказал, что проводится программа поддержки пожилых людей, и предложил помощь по дому. Элинор, чье одиночество было таким густым, что его, казалось, можно было резать ножом, согласилась. Локи приходил к ней два раза в неделю.
Он чинил протекающий кран (легкое движение пальцев — и вода переставала капать), вешал новые занавески (щелчок — и ткань сама принимала нужную форму) и слушал. Главным образом слушал. Элинор рассказывала о своей жизни, о любви, которую потеряла, о местах, где мечтала побывать, и Локи, обладая всей магией девяти миров, не мог сделать для нее ничего более ценного, чем просто присутствовать. Однажды он создал для нее иллюзию: на час превратил ее тесную гостиную в кафе на берегу Амальфитанского побережья, с запахом моря и звуками итальянской речи. Элинор плакала от счастья, и Локи обнаружил, что у него самого что-то подозрительно защипало в глазах. Он списал это на аллергию — хотя бессмертные боги не страдают аллергией, но он счел это объяснение достаточно удовлетворительным.
Его следующей подопечной стала девушка по имени Рози, бариста из конкурирующей кофейни через дорогу. Локи заметил ее случайно: она сидела на ступеньках после смены и рисовала в альбоме. Рисунки были поразительными — смелыми, яркими, полными жизни, — но Рози смотрела на них с выражением глубокого разочарования. Локи подошел, завязал разговор, представился консультантом по искусству (ложь, конечно, но какая восхитительная ложь) и попросил показать работы.
Через неделю он организовал для нее встречу с владелицей галереи — женщиной, которую предварительно убедил (используя лишь намеки, обаяние и крошечную толику внушения), что Рози — восходящая звезда, которую просто необходимо выставить. Выставка состоялась через два месяца. Локи стоял в углу галереи, потягивая шампанское, и наблюдал, как Рози, сияя, отвечает на вопросы посетителей. Она продала три картины в первый же вечер. Ее недоумение («Как это вообще возможно?») было таким искренним, что Локи почувствовал укол чего-то, что, возможно, было совестью. Но он подавил его: в конце концов, талант Рози был настоящим, а иллюзия лишь дала ей шанс.
Параллельно он занимался делами менее заметными, но не менее значимыми. Используя свои способности к перевоплощению и манипуляции, Локи проникал в офисы корпораций, где незаметно уничтожал компрометирующие документы, спасая невиновных от увольнения. Он подбрасывал доказательства добросовестным журналистам, помогая раскрыть случаи коррупции. Он даже предотвратил ограбление банка — просто оказавшись в нужном месте в нужное время и убедив грабителя, что охранник превратился в дракона. (Грабитель, к слову, потом долго лечился у психиатра, но Локи решил, что это меньшее из зол). Он стал тенью, ангелом-хранителем с сомнительной моралью, но безупречным чувством стиля. Каждый вечер он возвращался в свой пентхаус, падал в кресло и подводил мысленный баланс: сколько жизней улучшено, сколько несправедливостей исправлено. Это было похоже на игру, но на самую серьезную игру в его существовании.
Проблема возникла шестого ноября, во вторник, в три часа пополудни. Локи сидел в парке, кормил голубей (которые, чувствуя его природу, собирались вокруг него с благоговейным, почти религиозным трепетом) и размышлял о своем следующем проекте — одиноком старике, бывшем учителе, который жил этажом ниже и коллекционировал модели парусников. Внезапно воздух перед ним сгустился, пошел рябью, и из переливчатой воронки шагнула женщина в доспехах. Высокая, статная, с мечом на поясе и выражением лица, способным заморозить солнце. Сиф. Локи моргнул. Голуби разлетелись в панике.
«Давно не виделись, — произнес он с ленивой улыбкой, хотя сердце его пропустило удар. — Решила проведать старого друга? Или Тор послал открытку с приглашением на очередной пир?» Сиф не улыбнулась. Она оглядела его костюм, его модные туфли, его стаканчик с латте и покачала головой с видом человека, который нашел вора в собственной спальне. «Твое отсутствие не осталось незамеченным, — сказала она. — Мы следили за тобой. Сначала думали, что ты замышляешь очередную уловку. Но это, — она обвела рукой окружающий пейзаж, — это превосходит все наши предположения. Ты помогаешь смертным, Локи. Ты чинишь их жалкие жизни. Ты позоришь имя Асгарда».
Локи рассмеялся, но смех получился не таким легким, как ему хотелось бы. «Позорю? — переспросил он. — Я полагал, что позор — это когда ты пытаешься поработить целую расу или украсть артефакт, способный уничтожить галактику. А починка крана и пара добрых дел — это, по-твоему, преступление?» Сиф шагнула ближе, и голос ее понизился до опасного шепота. «Ты — бог, Локи. Бог хаоса, обмана и разрушения. Таков твой порядок. Таково твое предназначение. Ты не можешь просто взять и начать… сажать цветы и утешать старушек. Это нарушает равновесие. Это нить, за которую, если потянуть, может распуститься вся ткань». Локи посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом.
Когда-то давно, в другой жизни, он испытывал к этой женщине нечто вроде привязанности. Но сейчас он видел перед собой лишь воплощение старых догм, старых правил, которые он нарушал всю свою жизнь, но почему-то именно это нарушение казалось асгардцам недопустимым. «Порядок меняется, — сказал он наконец, и голос его прозвучал тихо, но твердо. — Хаос — это не только разрушение, Сиф. Хаос — это непредсказуемость. А что может быть более непредсказуемым, чем бог обмана, творящий добро?» Сиф покачала головой и исчезла так же внезапно, как появилась, оставив после себя лишь запах грозы и невысказанную угрозу.
Локи остался сидеть на скамейке, глядя на то место, где она только что стояла. Голуби медленно возвращались, косясь на него с опаской. Он понимал, что это только начало. Асгард не оставит его в покое. За Сиф последуют другие — может быть, сам Тор с его громогласными увещеваниями, а может быть, и кто-то похуже. Но странное дело: мысль о возвращении, о бегстве в другие миры, не вызывала в нем обычного энтузиазма. Ему не хотелось покидать этот нелепый, сырой, полный противоречий город. Ему не хотелось оставлять Элинор без ее иллюзорных путешествий, Рози без ее неожиданно расцветшей карьеры, Клару без самого благодарного слушателя в ее жизни. Он, Локи, бог, который всегда ставил себя превыше всего, обнаружил, что привязан — не оковами, не клятвами, а чем-то гораздо более хрупким и гораздо более сильным.
Решающее столкновение произошло через неделю. Локи ожидал его — он чувствовал приближение асгардской магии, как грозу на горизонте. Но он не ожидал, что это будет Тор собственной персоной, приземлившийся на крыше его небоскреба с глухим стуком, от которого дрогнули стекла. Локи поднялся на крышу, заранее готовя в уме полдюжины острот, но, увидев брата, замолчал.
Тор выглядел… уставшим. Не физически — боги не устают физически, — но в его глазах читалась глубокая, застарелая печаль. «Брат, — произнес Тор, и это слово, обычно звучавшее как удар молота, сейчас прозвучало почти нежно. — Сиф доложила мне. Я должен был увидеть это сам». Локи развел руками, жестом охватывая и себя, и город внизу, и весь мир в придачу. «Смотри, — сказал он. — Вот он я, во всей красе. Что ты видишь?» Тор долго молчал, вглядываясь в него так пристально, что Локи почувствовал себя неуютно. «Я вижу тебя, — ответил он наконец. — Не иллюзию, не маску. Тебя. Того, кем ты всегда мог бы быть». В этих словах не было осуждения. В них была горечь и надежда, смешанные в равных долях. Локи ожидал битвы, магической дуэли, может быть, даже изгнания. Но Тор просто стоял и смотрел, и в этом молчании было больше веса, чем в любой речи.
Локи мог бы ответить колкостью. Мог бы рассмеяться, обратить все в шутку, как делал тысячу раз до этого. Но что-то в нем надломилось — или, наоборот, встало на место. «Я не вернусь, — сказал он тихо. — Не сейчас. У меня здесь… дела». Слово «друзья» он проглотил, не успев произнести, но Тор, кажется, услышал его без слов. Бог грома кивнул. Он не обнял его, не хлопнул по плечу — они никогда не были братьями в этом смысле, — но между ними пробежало что-то похожее на понимание. «Я задержу их, — сказал Тор. — Совет, Одина, всех, кто захочет вмешаться. Я дам тебе время. Используй его хорошо». И он улетел, оставив Локи одного на пустой крыше, под серым лондонским небом, с сердцем, полным непонятных, противоречивых, совершенно не божественных эмоций.
После ухода Тора Локи еще долго стоял на крыше, глядя на горизонт, где шпили Сити пронзали низкие облака. Он думал о том, что боги — даже такие, как он — не часто получают шанс переписать собственную сагу. Обычно их истории вырезаны в камне судьбы: герой, злодей, трагедия, искупление. Но здесь, в мире людей, он обнаружил нечто такое, чего не было ни в одной из девяти реальностей, — свободу. Не свободу от правил или ответственности, а свободу стать кем-то иным, не предавая себя. Локи, бог обмана, впервые за тысячелетие почувствовал себя честным.
На следующий день он проснулся рано, выпил свой обычный эспрессо у Клары, выслушал ее новую сплетню о соседе сверху и отправился к Элинор. Он не создавал для нее иллюзий в этот раз. Вместо этого он сел рядом, взял ее морщинистую руку в свои и начал рассказывать. Не ложь, не красивую сказку — а правду. О далеких мирах, о существах из огня и льда, о мостах между измерениями и о мальчике, который узнал, что он чудовище, потому что ему так сказали, и который потратил вечность, чтобы понять, что чудовищем можно перестать быть. Элинор слушала, и в ее выцветших глазах горел свет понимания.
Она не верила ему — она знала, что все это метафора, исповедь души, обернутая в фантастический сюжет, — и она приняла этот дар с молчаливым достоинством. Когда Локи закончил, она просто сказала: «Спасибо, дорогой. Ты хороший человек». Он улыбнулся в ответ. В конце концов, какая разница, что она имела в виду? Иллюзия и реальность так часто меняются местами, что даже богу обмана трудно провести границу. И, может быть, в этом и заключалась самая большая мудрость, которую он обрел в своем земном путешествии.
