Песок хрустел на зубах, и это был не тот песок, что на пляжах довоенных открыток, а мелкая, едкая пыль, поднятая ветром с руин, которые когда-то назывались Бейкерсфилдом. Купер Ховард, бывшая звезда вестернов, бывший человек, а ныне просто гуль, брёл по пустоши, ведя за собой тощего пса, которого он подобрал где-то у развалин супермаркета и так и не удосужился назвать. Пёс был ему под стать: молчаливый, жилистый, с глазами, повидавшими слишком много. Они шли уже третий день, и Купер начинал чувствовать, как старые кости ноют — не от усталости, а от той особой, глубинной ломоты, которая предвещает перемену погоды или приближение чего-то худшего.
Солнце висело над горизонтом, красное и раздутое, как гноящаяся рана, и Купер, прищурившись, вглядывался вперёд, где среди остовов машин и покосившихся столбов виднелось одинокое строение. Что-то вроде старой автозаправки. Он не был там раньше, но интуиция, отточенная двумя веками выживания, подсказывала, что там можно найти если не воду, то хотя бы крышу на ночь. Пёс тихо зарычал, и Купер остановился, положив руку на рукоять револьвера. Из-за ржавого остова грузовика, перевернувшегося на бок, вышел человек. Вернее, сначала показался ствол — старый, но ухоженный десятимиллиметровый пистолет, а за ним уже и его обладатель. Женщина, молодая, в синем комбинезоне Убежища, грязном и порванном на колене, с волосами, собранными в небрежный хвост, и глазами, которые ещё не до конца растеряли тот наивный блеск, что бывает только у тех, кто недавно вышел на поверхность.
— Стоять, — сказала она, и голос её дрогнул, но рука с пистолетом была тверда. — Ты гуль. Я стреляю метко.
— Валяй, — ответил Купер, даже не думая останавливаться. — Только учти, что я разозлюсь.
Она не выстрелила. Вместо этого опустила пистолет, и Купер увидел, как по её лицу пробежала тень — не страха, а скорее растерянности. Она была из тех, кто ещё не привык убивать. Из тех, кто верит, что можно договориться. Купер таких повидал достаточно, и большинство из них уже лежали в земле. Но эта чем-то отличалась. Может быть, тем, как она смотрела — не на его изуродованное радиацией лицо, а прямо в глаза, и не отводила взгляда.
— Ты не нападёшь? — спросила она, и в голосе её прозвучало что-то похожее на надежду.
— Если ты не дашь мне повода, — ответил Купер и прошёл мимо, даже не замедлив шага. Пёс обнюхал её ботинки и, вильнув хвостом, последовал за хозяином. Женщина постояла мгновение, а потом, словно приняв решение, двинулась за ними.
Её звали Люси. Она рассказала об этом позже, когда они сидели в полутёмном помещении заправки, под треск старого радиоприёмника, который Купер каким-то чудом оживил, подключив к полуразряженной батарее. Она говорила много — слишком много, по мнению Купера, но он не перебивал. Ему было любопытно. Она рассказывала об Убежище 33, о том, как вышла на поверхность в поисках отца, о том, как нашла его и потеряла снова, потому что он оказался не тем, кем она его представляла. В её рассказе было что-то от старых довоенных сериалов, и Купер, который когда-то сам снимался в таких, не мог не оценить иронии.
— А ты? — спросила она, когда её история подошла к концу. — Ты кто такой? Почему ты так выглядишь?
— Долгая история, — ответил Купер, отворачиваясь к костру. — Скажем так, я слишком долго пробыл на солнце.
— Ты был человеком?
— Все мы были людьми, детка. Просто некоторые забыли об этом.
Люси замолчала, и Купер почувствовал, как её взгляд скользит по его лицу — по обтянутым кожей скулам, по провалившемуся носу, по глазам, которые когда-то были голубыми, а теперь напоминали выцветшие пуговицы. Он привык к таким взглядам. Когда-то они вызывали у него гнев, потом — тоску, а теперь — ничего. Почти ничего.
— Ты не выглядишь злым, — сказала она наконец, и это прозвучало так наивно, что Купер не удержался от смешка.
— Злым, — повторил он. — Девочка, в этом мире нет злых и добрых. Есть только те, кто выживает, и те, кто нет. Остальное — детали.
— Тогда зачем ты помогаешь мне? Ты мог бы просто уйти.
— Я не помогаю тебе, — возразил Купер, хотя сам в это не верил. — Просто нам пока по пути.
Он лгал. Он мог бы уйти — его бизнес охотника за головами давно научил его не привязываться, не оглядываться. Но что-то в этой девчонке зацепило его. Может быть, её упрямство. Может быть, её нелепая вера в то, что мир можно исправить. А может, то, как она смотрела на него — без отвращения, с тем же любопытством, с каким ребёнок разглядывает диковинного зверя.
Они шли вместе уже неделю. Купер научил её различать следы кротокрысов, фильтровать мутную воду через уголь, стрелять на звук. Она училась быстро — быстрее, чем он ожидал, — и вскоре уже не была обузой. Иногда, когда они сидели у костра, она просила его рассказать о довоенных временах, и Купер, помолчав, начинал говорить. Он рассказывал о Голливуде, о съёмках, о своей жене, которую потерял в день бомбардировки. О том, как прятался в убежище, которое оказалось ловушкой, как медленно превращался в гуля, наблюдая, как кожа слезает с пальцев, а голос становится чужим. Люси слушала, не перебивая, и её глаза в эти моменты были полны той особой, взрослой печали, которая бывает только у тех, кто слишком рано повзрослел.
Однажды ночью, когда они устроились в заброшенном доме, Люси спросила его, что он думает о будущем.
— Будущего нет, — ответил Купер, не раздумывая.
— Но ведь мы живы. Значит, будущее есть.
— Жить — не значит иметь будущее, — сказал он, глядя в темноту за окном. — Жить — значит просто двигаться дальше, пока не остановишься. А будущее… будущее — это то, что люди придумали, чтобы не сойти с ума от настоящего.
— Ты так говоришь, потому что потерял всё. Но у тебя есть пёс. У тебя есть… — она запнулась, — ну, я. Ты не один.
Купер долго молчал, и только треск костра нарушал тишину.
— Ты права, — сказал он наконец. — Я не один. Но это ничего не меняет.
— Меняет, — возразила Люси. — Меняет для меня.
И в этот момент Купер вдруг понял, что она права. Не в том смысле, что мир стал лучше или что будущее появилось. А в том, что даже здесь, в этой выжженной пустоши, среди руин и радиации, можно найти что-то, ради чего стоит двигаться дальше. Не ради денег, не ради мести. Просто ради того, чтобы увидеть, как эта наивная девчонка из Убежища однажды перестанет бояться и начнёт жить по-настоящему.
На следующий день они наткнулись на следы рейдеров. Свежие, не старше нескольких часов. Купер, привыкший к опасности, сразу напрягся, но Люси, казалось, была скорее заинтригована. Она хотела идти по следам, выяснить, кто это, и Купер, выругавшись про себя, согласился. Следы привели их к старой станции метро, вход в которую был завален обломками. Рейдеры устроили там лагерь — несколько палаток, костёр, куча мусора. Их было человек десять, вооружённых до зубов, и Купер понял, что без боя не обойдётся.
— Оставайся здесь, — приказал он Люси.
— Но я могу помочь!
— Ты можешь погибнуть. Сиди.
Он ушёл вперёд, и Люси, скрепя сердце, подчинилась. Купер двигался бесшумно, как тень, снимая одного рейдера за другим. Он был в своей стихии — старый вестерн-актёр, играющий свою последнюю роль. Но когда до победы оставалось всего ничего, один из бандитов, которого он не заметил, выскочил из-за спины и выстрелил. Купер упал, чувствуя, как пуля пробила плечо. Он успел подумать, что вот и всё, но в следующую секунду раздался выстрел с другой стороны, и рейдер рухнул лицом в грязь. Это была Люси. Она стояла в двадцати метрах, сжимая свой пистолет, и её глаза горели тем самым огнём, который Купер видел когда-то в зеркале — задолго до того, как радиация съела его отражение.
— Я же сказал сидеть, — прохрипел он, пытаясь подняться.
— А я не послушалась, — ответила она, подбегая и помогая ему встать. — Ты как, живой?
— Живой, — проворчал Купер. — Хотя заслужил трепку.
Она не ответила, только прижалась к нему, и он почувствовал, как её тело дрожит — не от холода, а от пережитого напряжения. Он неуклюже обнял её здоровой рукой, и они стояли так среди трупов и дыма, а пёс, подбежавший следом, радостно вилял хвостом.
После этого случая что-то изменилось. Купер перестал огрызаться на её вопросы. Люси перестала вздрагивать при каждом резком звуке. Они стали чем-то вроде команды — не просто попутчиками, а напарниками. Он учил её выживать, она учила его… чему? Пожалуй, тому, что можно снова кому-то доверять. Что даже спустя двести лет после конца света можно найти человека, который посмотрит на тебя и увидит не монстра, а кого-то, кто всё ещё способен на поступок.
Однажды вечером, когда они сидели на берегу высохшего озера и смотрели, как радиоактивное зарево окрашивает горизонт в зелёные и розовые тона, Люси спросила:
— Купер, как ты думаешь, мы выживем?
— Выживем, — ответил он, и впервые за долгое время его голос прозвучал без иронии. — Мы уже выживаем.
— А что потом?
— Потом, — он задумался, — потом мы найдём место, где нет рейдеров, нет радиации, нет всей этой грязи. Может быть, у моря. Я слышал, на западе есть места, где вода ещё чистая.
— Ты веришь в это?
— Я верю, что можно попытаться.
Люси улыбнулась, и он увидел, как от этой улыбки у неё на щеках появляются ямочки — те самые, что были у его жены. Старая боль сжала сердце, но на этот раз она была не такой острой. Может быть, он наконец учился отпускать прошлое.
Они собрали вещи и двинулись на запад. Впереди была неизвестность: радиоактивные пустоши, мутировавшие твари, возможно, новые враги. Но с ними был пёс, был револьвер и была Люси, которая, несмотря ни на что, продолжала верить. Купер смотрел на неё и думал, что, наверное, это и есть то, ради чего стоит жить. Не ради славы, не ради денег. Ради того, чтобы увидеть, как кто-то другой находит надежду там, где ты её давно потерял.
Пустошь осталась позади, но впереди маячило что-то новое. Может быть, не будущее в том смысле, в каком его понимали до войны. Но их собственное будущее — неопределённое, хрупкое, но всё-таки реальное. И Купер, впервые за двести лет, подумал, что это уже неплохо. По крайней мере, достаточно, чтобы сделать ещё один шаг. И ещё один. И ещё.
