Кто-то стоит за шторой и тяжело сопит

Кто-то стоит за шторой и тяжело сопит

Бабушка никогда не задергивала шторы на ночь.

Я помнил эту ее странность еще с детства, когда оставался у нее на каникулах в старой кирпичной пятиэтажке на четвертом этаже. В большой комнате висели тяжелые, плотные бордовые шторы из старого советского плюша — такие толстые, что ими можно было укрываться вместо одеяла. Но они всегда были туго перехвачены по бокам витыми шелковыми шнурами с кистями и пристегнуты к латунным крючкам на стене. Даже в июльский зной, когда солнце с пяти утра било прямо в подушку. Даже зимой, когда за окном в черном стекле отражалась только пустая комната, делая ее похожей на аквариум.

— Зачем ты их вообще держишь, баб Зин, если никогда не закрываешь? — спросил я однажды лет в двенадцать, пытаясь уснуть под назойливым светом уличного фонаря.

Она тогда сидела в кресле у торшера, вязала серый носок и даже не подняла глаз от спиц, только тихо, без всякой улыбки ответила:

— Штора, Дениска, не от улицы прячет. Когда ее задергиваешь, между стеклом и комнатой остается пустой карман. А пустые карманы в доме ночью пустыми не бывают. За тряпкой стоять удобно.

Я тогда решил, что это обычная стариковская причуда — из той же породы, что и привычка переворачивать на ночь все ножи лезвием вниз и никогда не оставлять на столе пустую чашку.

Но сейчас, спустя шестнадцать лет, я сидел на ее старом раскладном диване среди картонных коробок со стопками пожелтевших газет, сервизов и книг, и мне было не до суеверий. Бабушки не стало в начале октября. Квартиру уже смотрели покупатели, и мне нужно было за двое выходных разобрать остатки вещей, снять показания счетчиков и в понедельник утром отдать ключи риелтору.

К полуночи спина гудела от таскания коробок, а глаза слипались. Я принял душ, расстелил диван, выключил верхний свет и лег — но заснуть не смог.

Три месяца назад в доме напротив открыли круглосуточную аптеку. Прямо напротив четвертого этажа, на фасаде соседнего здания, висел огромный светодиодный крест. Он не горел ровно — он мигал. Ядовито-зеленая вспышка, две секунды темноты, снова вспышка. Мертвенный, холодный свет бил прямо в мое открытое окно, заливая старый паркет, полированную стенку и мои закрытые веки мерцающей болотной рябью.

Я проворочался минут сорок, натягивал одеяло на голову, пытался отвернуться к стене — бесполезно. Зеленые всполохи пробивались даже сквозь закрытые глаза, сводя с ума своим механическим ритмом.

Наконец я со злостью сбросил одеяло, встал босиком на холодный паркет, подошел к окну и, вспомнив на секунду бабушкины слова, устало усмехнулся. Три года назад я сам поставил ей здесь герметичные пластиковые стеклопакеты, чтобы не дуло зимой. Никаких сквозняков, четвертый этаж, тяжелая железная дверь на два замка. Я поочередно сбросил с латунных крючков пыльные витые шнуры и с резким, сухим шелестом сдвинул тяжелые бордовые полотна к центру.

Кольца на деревянном карнизе пробежали со звонким стуком: чик-чик-чик. В воздухе на мгновение повисло легкое облако старой, залежавшейся пыли. Зеленый крест аптеки исчез — осталась только узкая, бледная полоска света по самому верхнему краю карниза да слабый ореол снизу, в трех сантиметрах над полом, где плюш чуть не дотягивал до паркета.

Комната мгновенно погрузилась в густую, уютную, почти бархатную темноту. Я вернулся на диван, уткнулся лицом в подушку и провалился в тяжелый сон без сновидений.

Проснулся я не от будильника и не от кошмара. Меня выдернуло из сна внезапное, животное чувство, что в комнате стало слишком тесно.

Я открыл глаза и несколько секунд неподвижно смотрел в темный потолок, пытаясь понять, который час. Светящиеся цифры на старых электронных часах на серванте показывали 03:14. В квартире стояла глубокая, вязкая ночная тишина.

А потом я услышал звук.

Х-х-хр… пф-ф…

Пауза — секунды три.

Х-х-хр… ф-ф-фух…

Кто-то тяжело, хрипло и влажно сопел.

Звук был неровным, забитым, почти болезненным — так дышит во сне очень грузный человек с перебитым носом или старая, больная собака, которой не хватает воздуха. На каждом вдохе в горле будто перекатывалась густая, булькающая слизь, а выдох выходил длинным, сиплым, чуть свистящим потоком.

Я мгновенно проснулся окончательно. Сонливость смыло ледяной волной.

Первая, спасительная мысль — соседи. В старых домах звукоизоляция дрянная, слышно, как за стенкой чихают. Я осторожно приподнялся на локте и прижал ухо к прохладной стене за изголовьем дивана. Стена молчала. Ни храпа, ни гула телевизора.

Вторая мысль — батарея. Старый чугунный радиатор под окном мог набрать воздуха и булькать. Но звук был совершенно не металлическим и не водяным. У воды нет ритма вдоха и выдоха. И в нем не было ровного уличного шума — плотные двойные стеклопакеты намертво отсекали ночной ветер.

Звук шел изнутри комнаты. Прямо от окна.

Я медленно, стараясь, чтобы старые пружины дивана не издали ни единого скрипа, повернул голову в сторону стены, затянутой бордовым плюшем.

Глаза уже привыкли к темноте, а мигающий за стеклом зеленый крест аптеки давал ровно столько рассеянного света, чтобы контуры комнаты проступали из мрака. Штора висела прямо передо мной, в четырех шагах от изножья дивана.

И я сразу увидел, что с ней не так.

Левая и правая половины не свисали ровно и плоско вдоль батареи, как я оставил их перед сном. Прямо посередине, там, где края ткани сходились внахлест, тяжелый плюш выпирал вперед, в комнату.

Это не было похоже на случайную складку. Из-за ткани отчетливо, бугристо проступал огромный, сутулый силуэт — широкие, покатые плечи и массивная, наклоненная вперед голова, почти достающая до деревянного карниза под самым потолком. Если там стоял человек, то его рост переваливал за два метра — или же он стоял на чем-то. На подоконнике? Нет, подоконник был слишком узким и начинался ниже, а выпуклость уходила вниз, до самого пола.

На каждом влажном, хриплом вдохе пыльная бордовая ткань на уровне груди еле заметно приподнималась на пару миллиметров вперед — и снова опадала на длинном, сиплом выдохе.

Х-х-хр… ф-ф-фух…

Мои пальцы так сильно вцепились в край одеяла, что свело кисти. Во рту мгновенно пересохло. Мозг лихорадочно, отчаянно перебирал объяснения: вор? Бомж, который залез, пока я выносил мусор, и спрятался за шторой? Нет, я ходил на помойку в восемь вечера, шторы тогда еще висели пристегнутыми к стене, окно было открыто на виду, за ними не спряталась бы даже кошка. Я сам закрыл их в час ночи. За ними никого не было. Никого не могло быть!

Я медленно опустил взгляд ниже — к той самой узкой трехсантиметровой щели между нижним краем плюша и старым паркетом, сквозь которую пульсировала тонкая зеленоватая полоска света от уличной вывески.

И в ту же секунду у меня оборвалось сердце.

Прямо посередине окна, перекрывая зеленый просвет, на пыльном паркете стояли две босые ноги.

Я не видел их выше щиколоток, только переднюю часть ступней, но этого хватило, чтобы к горлу подкатила ледяная тошнота. Ступни были неестественно широкими, отечными, серовато-бледного, мертвого цвета, покрытыми засохшими комками темной земли. Пальцы — слишком длинные, кривые, с толстыми почерневшими ногтями — упирались прямо в край ткани, словно то, что стояло там, прижалось к шторе вплотную.

И носки этих ступней смотрели прямо на мой диван.

Оно не пряталось, повернувшись к окну. Оно стояло лицом ко мне и смотрело сквозь ткань.

Я перестал дышать. Буквально зажал воздух в легких, боясь выдать, что проснулся. Но страх оказался сильнее выдержки: в тишине комнаты я невольно, судорожно сглотнул, а нога под одеялом мелко дрогнула, и старая пружина дивана издала крошечный, тонкий металлический звон.

Тяжелое сопение за шторой оборвалось на полувдохе.

Наступила такая страшная, звенящая тишина, что мне показалось, будто я слышу, как кровь толкается в собственных висках. Прошла секунда. Две. Пять. Ткань не шевелилась. Босые серые ступни под подолом не двигались.

А потом тяжелый плюш в центре медленно потянулся еще ближе ко мне. Ткань натянулась, как кожа на барабане — в нее изнутри мягко уперлось что-то округлое и твердое, похожее на лоб и выступающие скулы, словно оно прижалось лицом прямо к обратной стороне шторы, чтобы прислушаться получше.

И сопение вернулось.

Но теперь оно изменилось. Оно стало быстрее, жарче, нетерпеливее — с короткими, жадными, хлюпающими подвздохами, похожими на задыхающееся, беззвучное хихиканье человека, который вот-вот выиграет в прятки. Через миллиметр пыльного плюша по комнате вдруг потянуло тяжелым, пресным, сладковатым запахом — так пахнет мокрая погребная глина, прелая ткань и старая, долго лежавшая без воздуха одежда.

И тут до меня дошло самое жуткое.

Если бы за шторой прятался грабитель, он затаился бы тише мыши, чтобы я не заметил его и не вызвал полицию. Это существо не пыталось скрываться. Оно сопело так громко и тяжело нарочно. Оно хотело, чтобы я проснулся. Оно хотело, чтобы я услышал его, встал с дивана, подошел вплотную и собственной рукой отдернул ткань.

За тряпкой стоять удобно.

Мой телефон лежал на тумбочке в полуметре от подушки. Но звонить отсюда я не мог — стоит мне заговорить вслух, и игра закончится. Единственный выход — добраться до двери в коридор, не приближаясь к окну, выскочить в подъезд, к людям, к яркому свету лестничной клетки.

Дверь в коридор находилась у левой стены, в трех метрах от дивана — но чуть ближе к окну, чем я.

Не сводя глаз с вздувшейся бордовой ткани, я предельно медленно, по миллиметру, откинул край одеяла и спустил босые ноги на ледяной паркет. Доски под пятками жалобно пискнули.

В тот же миг за шторой раздался сухой, хрустящий звук — точно хрустнули несмазанные суставы.

Я сделал первый осторожный шаг влево, боком, прижимаясь спиной к полированному серванту, не отрывая взгляда от окна.

Над шторой, по деревянному карнизу, медленно, с ленивым металлическим звоном поехали латунные кольца: чик… чик… чик…

Огромная, бугристая выпуклость в ткани поплыла следом за мной вдоль окна, повторяя каждый мой шаг. Под подолом, едва касаясь паркета, бесшумно переступали серые отечные ступни. Сопение перешло в низкий, дрожащий, булькающий хрип — оно смещалось к самому левому краю окна, туда, где кончалась стена и начинался проем двери в коридор.

Оно отрезало мне дорогу.

Я замер в двух шагах от дверной ручки. И в эту секунду из-за левого вертикального края бордовой шторы медленно, осторожно высунулась рука.

Она была слишком длинной, тонкой в запястье, с неестественно вздутыми, узловатыми костяшками и серой, морщинистой кожей, словно ее часами вымачивали в холодной воде. Длинные пальцы с грязными, обломанными ногтями мягко, почти ласково обхватили край бордового плюша — и замерли, легонько поскребывая ворс. Будто приглашая: ну же, потяни. Посмотри на меня.

Сопение за тканью стало таким громким и влажным, что, казалось, оно заполнило всю комнату.

Я не стал думать. Я рванулся вперед с места, как загнанный зверь, пролетел последние два метра мимо самой кромки дернувшейся шторы — краем глаза успев увидеть, как бледные пальцы судорожно схватили пустой воздух в сантиметре от моего плеча — вылетел в коридор, со всей силы захлопнул за собой тяжелую деревянную дверь комнаты и трясущимися пальцами повернул маленькую латунную завертку замка.

С той стороны в дверь никто не ударил. Не заскребся. Не дернул ручку.

За закрытой дверью мгновенно воцарилась мертвая, абсолютная тишина.

Я отшатнулся к противоположной стене тесного коридора, судорожно хватая ртом воздух, и ударил ладонью по выключателю. Под потолком с тихим гудением вспыхнула тусклая желтая лампочка в стеклянном плафоне.

Свет! Живой, настоящий электрический свет!

Меня била такая крупная дрожь, что зубы стучали друг о друга. Плевать на телефон, плевать на ботинки и документы — я прямо сейчас, в одной футболке и спортивных штанах, выбегу на лестницу, разбужу соседей, вызову полицию, хоть пожарных, и больше никогда в жизни не переступлю порог этой проклятой квартиры.

Я бросился к входной двери, на ходу срывая с настенного крючка связку ключей. Мокрые от пота пальцы скользнули по холодному металлу верхнего засова. Я провернул вертушку — тугой язычок громко, спасительно щелкнул, открываясь.

И в ту самую секунду, когда моя левая рука уже легла на ручку входной двери, прямо у меня за правым ухом, в полуметре от затылка, снова раздался знакомый, леденящий кровь звук.

Х-х-хр… пф-ф…

Я оцепенел, не в силах даже нажать на ручку. Кровь мгновенно превратилась в лед.

Звук шел не из-за запертой двери комнаты.

Он шел сбоку, из самой глубины крошечной прихожей.

И только сейчас, в тусклом желтом свете лампочки, я с ужасом вспомнил планировку бабушкиного коридора. Справа от входной двери, вплотную к ней, в стене шла глубокая старая ниша-кладовка для зимних пальто и чемоданов. Деревянных створок у нее не было еще с восьмидесятых — вместо дверей вход в нишу закрывала тяжелая бордовая плюшевая портьера, отрезанная от того же самого куска ткани, что висел в комнате.

Бабушка всегда держала ее подвязанной сбоку. А я сегодня вечером, запихав в эту кладовку три уродливые коробки со старой обувью, развязал шнур и плотно задернул занавеску, чтобы не смотреть на хлам.

Пустые карманы в доме ночью пустыми не бывают.

Я медленно, через невыносимое усилие, скосил глаза вправо.

В полушаге от моего плеча тяжелая бордовая занавеска кладовки больше не висела ровно. Она надулась и выперла в узкий коридор огромным, сутулым бугром — так близко, что пыльный ворс почти касался моего локтя. Снизу, прямо на вытертом линолеуме, из-под бахромы торчали две отечные, серовато-бледные босые ступни с длинными, кривыми, перепачканными землей пальцами.

Тяжелое, горячее, влажное сопение ударило сквозь ткань прямо мне в шею, обдавая кожу гнилостным запахом сырого подвала.

А затем тяжелая бордовая ткань у меня под самым носом натянулась, дрогнула — и из-за ее края, в десяти сантиметрах от моего лица, медленно показались длинные, серые, дрожащие от нетерпения пальцы, начиная сами, без моего разрешения, отводить штору в сторону.

Комментарии: 0