Кровавые детки

Кровавые детки Если вы ищете мрачный документальный триллер онлайн, способный разрушить иллюзию о невинности детства, — откройте эту книгу. Она расскажет вам, как советский пожарный, которого в родном селе считали «дурачком», превратил подростков в хладнокровных убийц.

«Ты являешься невольным жребием для убийц»

Протокол происшествия

Прокуратура Саратовской области, следственная группа по особо важным делам. Период активной деятельности преступной группы: апрель — ноябрь 1969 года. География: город Балашов и ряд окрестных сёл (Хоперское, Репное, Лопатино, Ново-Глебовка). Организатор группы: Кабанов Василий Дмитриевич, 30 лет, уроженец с. Хоперское, сотрудник ведомственной пожарной охраны Балашовского комбината плащевых тканей. Участники: 16 человек, из которых 14 — несовершеннолетние, в основном 14–17 лет. Группа совершила 7 убийств, 12 разбойных нападений, 3 ограбления и несколько краж. Способ убийств: множественные ножевые ранения (вплоть до 50–60 на одно тело), выстрелы из охотничьего обреза. Орудия изъяты. Расследование затруднялось молчанием жителей села Хоперское, которое банда обходила стороной. Установлен местный участковый, скрывавший факты преступлений. Дело передано в суд.

Глава 1. Доска почёта и карты: рождение костяка

Конец 1968 года. Саратовская область, Балашовский район. Зимняя стужа сковала поля до горизонта. Снег лежал плотной, высохшей коркой, хрустевшей под ногами, как битое стекло. Село Хоперское, затерявшееся среди перелесков и балок, жило своей размеренной, патриархальной жизнью. По утрам из труб тянулись ровные столбы дыма, бабы топили печи, мужики, перебиваясь с хлеба на квас, собирались в сельповском сквере, чтобы перетереть новости.

Василий Кабанов жил на краю села, в маленьком, но крепком доме с резными наличниками. До тридцати лет он ухитрился не оставить после себя почти ничего путного: закончил четыре класса, отучился на водителя, за пьянку вылетел с работы, развёлся и теперь, сгорбившись, платил алименты на сына из жалкой зарплаты. На Балашовском комбинате плащевых тканей, где Кабанов служил штатным пожарным, его портрет висел на Доске почёта — работящий, непьющий и надёжный. Правда, по вечерам этот непьющий и надёжный спал и видел себя в шкуре гангстера, грабящего броневик с миллионами.

— Смотри, куда прёшь, дурачок! — рявкнул однажды на него сосед, когда Кабанов споткнулся и чуть не упал в лужу. — Дурной, как есть дурной.

Василий только улыбнулся спокойно. Он знал, что «дурачок» — не оскорбление, а диагноз, поставленный селом. Но в этой медвежьей угловатости таилась хищная хватка. Кабанов смотрел на жизнь как на пасьянс: если выпадут нужные карты, можно сорвать банк.

Подростки крутились возле его дома не случайно. Сельская детвора, оставшаяся без отцов или забытая пьяными матерями, искала опоры. Кабанов не был для них ни наставником, ни отцом — он был тренером. Тренером по выживанию.

— Чтобы попасть в команду, надо сдать экзамен, — сказал он пацанам, собравшимся у него в сарае в феврале 1969 года. Сарай был завален старыми шинами и бидонами из-под керосина, но в углу стоял самодельный обрез, на который парни поглядывали с опасливым интересом. — Укради магнитофон из школы. Или варенье из погреба. Кур с чужого двора. Покажешь себя — будешь в деле.

Первый экзамен сдали все. На экзамене по верёвке лезли через чужие заборы. Воровали всё, что плохо лежит: отрез дорогой ткани с комбината, мелочь из незапертой сберкассы, бутылку портвейна из-под прилавка сельмага. Василий бахвалился, что скоро они возьмутся за «большие дела». Идея кружила головы. Особенно когда Кабанов привёл в банду своего брата Николая — высокого, долговязого, с руками, которые вечно чесались. Старший братец уверял, что на том конце пути их ждут валютные магазины и жизнь без колхозной упряжки.

Глава 2. Клятва на крови: иерархия жестокости

Ночь на 6 июля 1969 года. В избе Кабанова горел единственный фитиль керосиновой лампы, выбрасывая жёлтые пятна света на бревенчатые стены. В воздухе висела смесь из табачного дыма, перегара и сырой земли. За столом сидели семеро: Шеф, Сергей Горячев — правая рука, с квадратной челюстью и льдистым взглядом, Владимир Сучков, Александр Мячин, Павел Зайцев, Николай Свистунов, Александр Елизаров. Были и другие, кто остался во дворе — на подхвате. Им было от четырнадцати до семнадцати.

Кабанов достал лист ватмана, бритву и гранёный стакан. Сначала полоснул себя по подушечке указательного пальца. Кровь закапала на бумагу, оставляя жирные багровые кляксы.

— Пиши, — приказал он Горячеву. — Клятва.

И Горячев вывел на бумаге корявым, но старательным почерком фразу: «Быть преданными своему делу и беспрекословно выполнять все приказы командиров и начальников и, если потребуется, отдать жизнь за друзей». Слово «смерть» просилось само, но Кабанов приказал вымарать: «Жизнь всегда пригодится».

Под текстом каждый мальчишка вывел свою фамилию и поставил отпечаток пальца в собственной крови. Кабанов собственноручно сделал приписку: «Заключён договор сроком на два года. Шеф Кабанов». Лист скрутили в трубочку, сунули в стеклянную пробирку, пробирку — в полиэтиленовый мешок и закопали на огороде, под старой яблоней. Кабанов знал: если кто-то из своих вздумает струсить, бумага под яблоней станет приговором.

— Теперь система, — Шеф ткнул пальцем в набросок треугольника, нацарапанный на промасленной тряпке. — Первый косяк — выговор. Второй — убийство человека. Третий — два трупа. Не выполнишь — пеняй на себя. Замочим и тебя, и всю твою родню.

Мальчишки молчали. У одного из них дёргалось веко, у другого побелели костяшки пальцев, сжимавших край стола. Но никто не возразил. Страх был сильнее совести, а поклонение перед Шефом разъедало разум как ржавчина железо.

Глава 3. Ночь ножей: Балашов, 7 апреля 1969 года

Весна в том году выдалась ранняя. Снег сошёл уже в марте, поля почернели, дороги развезло. Сельские улицы утопали в вязкой грязи, перемешанной с ледяной крошкой. Воздух пах оттепелью и сыростью.

7 апреля, около девяти вечера. Владимир Сучков и Павел Зайцев вышли из машины, которую пригнал Горячев. В руках у Зайцева был обрез — самопал, собранный из старого дробовика. У Сучкова — финка с потёртой рукояткой. Они шли по Садовой улице, глядя по сторонам.

— Вон, — кивнул Сучков. Мужчина средних лет, в телогрейке и кирзовых сапогах, медленно брёл им навстречу. — Давай его.

Они догнали жертву. Сучков ударил ножом в спину. Раз, другой. Мужчина упал лицом в грязь, хрипя и хватая ртом воздух. Из раны хлестала кровь, смешиваясь с жидкой весенней слякотью. Преступники вытряхнули из карманов убитого мелочь — несколько рублей, кисет с махоркой — и уже собрались уходить, когда услышали стон.

— Живой, — сказал Зайцев, и голос его дрогнул.

Горячев, который ждал их в машине, сплюнул в окно:

— Добей.

Сучков перезарядил обрез, приставил ствол к затылку жертвы и нажал на спуск. Грохот выстрела потонул в воющем ветре, поднявшемся над городом.

А через несколько часов, уже глубокой ночью, те же двое наткнулись на мужчину, который торопился на окраину встречать жену с ночной смены.

— Закурить не найдётся? — спросил Зайцев, поравнявшись с ним.

Мужчина полез в карман, но не успел достать пачку. Нож вошёл в бок, потом в живот, потом ещё и ещё. Жертва вырвалась и побежала, оставляя за собой кровавый след по грязи. Преступники догнали его у покосившегося забора. Горячев и Сучков навалились вдвоём, нанося удары куда попало — в плечи, в спину, в голову. Когда мужчина затих, они ещё некоторое время продолжали рубить тело, будто мясники на бойне.

На следующее утро тело нашёл местный пастух, выгонявший скотину на выгон. Эксперты с трудом насчитали на трупе пятьдесят ножевых ранений. Тело было буквально изрублено в куски.

Глава 4. Игра на вылет: проигравший должен убить

Банда собиралась в хате Кабанова почти каждую субботу. Распивали самогон, играли в карты — в очко, в дурака, на интерес. Проигравший должен был расплачиваться не деньгами, а кровью. «Зарежь первого встречного» — это был самый простой способ покрыть долг.

В середине лета 1969 года в банде произошёл раскол. Зайцев отказал Кабанову в интимной близости. Точнее, не так: отказался разделить с Шефом ложе. Говорили, что Кабанов склонял пацанов к сожительству, насаживая их на свою волю как на шомпол. Зайцев упёрся.

— Коли так, — Кабанов холодно улыбнулся, — отрабатывай долг по-другому. Убей кого-нибудь.

Зайцев прихватил с собой Горячева, и они отправились бродить по ночному Балашову. Первый встречный — так решил Шеф. Первым попался семнадцатилетний Борис Брагин. Парень возвращался с дискотеки в клубе, насвистывая что-то из модных тогда песен. Зайцев и Горячев накинулись на него из темноты. Нанесли двадцать шесть ножевых ранений. Тело Брагина нашли только через двое суток — в овражке за городской свалкой.

В июле того же года провинились Горячев, Мячин и Свистунов. Они отправились на танцы в соседнее село Репное, не спросив разрешения у Кабанова, да ещё и напились там. Вернувшись, получили нагоняй от Шефа: «Выполняйте клятву. Убейте двух».

Двойное убийство произошло там же, в селе Репное, той же ночью. Жертвами стали влюблённая пара: молодые парень и девушка, которые ещё только планировали связать судьбы. Их нашли на рассвете у кромки леса. Оба были застрелены из обреза в упор.

Но настоящей школой жестокости стал случай с Горячевым, когда тот посмел выразить недовольство назначением Сучкова на пост заместителя Шефа. Кабанов оскалился:

— За дерзость — убить двоих.

Через несколько дней на окраине села Репное раздались выстрелы. Горячев отправил на тот свет возвращавшегося от сына семидесятидвухлетнего Филиппа Мялкина. Следующей жертвой стал шестидесятиоднолетний Василий Куклин, получивший пулю в упор в живот. Он выжил — чудом, хотя остался калекой на всю жизнь.

Глава 5. Ошибка участкового: тайник на чердаке

Пока банда репетировала на человеческих жизнях, следователи топтались на месте. Местный участковый в Хоперском давал успокоительные рапорты: «В селе всё спокойно, социальная обстановка стабильная, преступность не растёт». А между тем именно Хоперское, родина Кабанова, было единственным селом в округе, которое банда обходила стороной.

— Почему у вас так тихо? — спросили оперативники у участкового, когда приехали проверять.

— Воспитательная работа, товарищи, — ответил тот, смущённо потея. — Подростки у нас культурные, не хулиганят.

Оперативники уехали ни с чем. Но один из них заглянул на чердак участкового, куда тот зачем-то торопился убрать какую-то сумку. На чердаке, среди старой одежды и пустых ящиков, лежали десятки незарегистрированных заявлений — от жителей Репного, Лопатина, Ново-Глебовки. Люди жаловались на ограбления, избиения, кражи. Участковый прятал жалобы, чтобы не портить себе статистику.

— А Кабанова знаешь? — спросил старший следователь, глядя в глаза перепуганному участковому.

— Василий? Тот, что в пожарных? Д-да, — заикнулся тот. — Он у нас… на хорошем счету.

Однако осенью 1969 года удача наконец улыбнулась следствию. В селе Ново-Глебовка ограбили магазин. Местные жители опознали в налётчиках парней из Хоперского: Сережу Горячева, Вову Сучкова и Колю Свистунова — тех самых, кого не раз видели на танцах. Подростков арестовали, но молчали.

— Где тайник с оружием? — допрашивали их.

Молчат.

— Ваш Шеф будет доволен, если мы найдём винтовку?

Тут один из задержанных дрогнул. Сучков, тот самый, который убил первого мужчину на Садовой, привёл оперативников к тайнику. За кузницей, под старым ржавым листом железа, лежал обрез — тот самый, из которого убили семерых человек. На прикладе сохранились отпечатки пальцев. Отпечатки оказались не стёрты — почти полный набор.

— Чьи это? — спросил эксперт.

— Горячева, — выдавил из себя Сучков. — И мои.

С этого момента механизм раскрутился. Арестовали Горячева, потом остальных, потом самого Кабанова. Шеф не сопротивлялся. Он сидел в своём доме, пил чай с козьим молоком и улыбался.

— Вы ничего не докажете, — сказал он, когда оперативники вошли в избу. — Мальчишки всё возьмут на себя.

Но мальчишки, оглушённые ужасом от того, что их кровавые игры раскрыты, начали давать показания один за другим. Амнистии не предлагалось, зато была перспектива расстрельной статьи. И они заговорили. Подробно, смакуя детали, как будто это была исповедь перед смертью.

— Он заставлял нас, — плакал в кабинете следователя самый младший, пятнадцатилетний Паша Зайцев. — Он говорил, если не убьём, то убьют нас.

Глава 6. Высшая мера: кровавые мечты и свинцовый финал

1971 год, Саратовский областной суд. Скамья подсудимых была забита до отказа. Шестнадцать человек — четырнадцать подростков и двое взрослых: Василий Кабанов и его отец Дмитрий, приговорённый к пяти годам условно за соучастие. Обвинения сыпались одно за другим: семь убийств, два покушения на убийство, двенадцать разбойных нападений на государственные и общественные предприятия, три ограбления и несколько эпизодов краж.

Судья, пожилой, лысеющий, с глубокими морщинами, зачитывал приговор скрипучим голосом. Лица сидевших в зале родственников жертв были перекошены от ненависти. Мать Бориса Брагина, семнадцатилетнего парня, зарезанного первым встречным, упала в обморок, когда зачитывали пункт о двадцати шести ножевых ранениях.

— Кабанов Василий Дмитриевич, признать виновным по всем пунктам обвинения, — голос судьи звучал как приговор судьбы. — Назначить наказание — высшая мера — расстрел.

Горячев, которому к тому времени исполнилось восемнадцать, услышал свой приговор следом: расстрел. Остальные члены банды получили от трёх до двенадцати лет лишения свободы. Младший брат Кабанова — семь лет колонии.

Когда Кабанова выводили из зала суда, он обернулся и окинул взглядом зал. В его глазах не было ни страха, ни раскаяния. Только холодная, мёртвая пустота. Он прошептал что-то про себя — возможно, имя той инкассаторской машины, которую так и не успел ограбить.

Приговор привели в исполнение в том же году. Расстреляли Кабанова и Горячева на территории Саратовской тюрьбы. Остальные члены банды отправились по лагерям, чтобы выйти на свободу в конце семидесятых уже взрослыми мужчинами, навсегда отмеченными печатью кровавого прошлого.

Эпилог

Вы закрываете книгу. За окном — ночь. Февральский ветер бьёт в стёкла, завывая в печных трубах. Вам чудится, что кто-то ходит за стеной, кто-то шепчет в темноте: «Зарежь первого встречного». И вы проверяете замок на двери. И смотрите под кровать. И прислушиваетесь к шагам на лестничной клетке.

Тишина. Но она не приносит покоя.

Эти мальчишки — они ведь были детьми. Они должны были бегать на рыбалку, целоваться на танцах, списывать домашние задания. Вместо этого они резали людей за карточный проигрыш. Они учились убивать, как учатся математике: таблица умножения — семь трупов, отработка навыка — полсотни ударов ножом в тело.

И что страшнее всего — их можно было остановить. Участковый, прятавший заявления на чердаке, мог предотвратить всё это. Соседи, знавшие, что Кабанов — «дурачок», могли бы насторожиться раньше. Мать Бориса Брагина, которая отпустила сына на танцы, не знала, что первым встречным станет именно он. Никто не знал.

Теперь вы знаете. И вы никогда не сможете забыть этот перечень: Сучков, Горячев, Мячин, Зайцев, Свистунов, Елизаров, Кабанов-младший. Они жили среди нас. Они ходили в школу. Они играли в футбол на пыльной сельской улице. А по ночам выходили на охоту.

Страх поселился не в лесу и не на пустыре. Он здесь, в вашей комнате. Он — в темноте за шкафом и в звуке отпираемой двери этажом ниже. Он — в том, что любой прохожий, попросивший закурить, может оказаться жребием. Вы будете вздрагивать от каждого скрипа. Вы будете бояться открывать дверь незнакомцам. И каждую бессонную ночь, когда тени на стене начнут танцевать свой зловещий вальс, вы вспомните, что зло не носит плащ и маску. Зло надевает кепку «администратора», прячет обрез в рюкзак и улыбается, садясь в кресло играть в карты. И эта мысль останется с вами навсегда.