Тишина в том районе стояла особенная, не та, что бывает в лесу или в степи, а густая, вязкая тишина старого частного сектора, где каждый звук, будь то хлопок калитки или далекий собачий лай, растворяется в пыльной листве и покосившихся заборах. Улица Крайняя упиралась в глубокий овраг, за которым начинались гаражи и заброшенная промзона. Место было настолько тупиковое, что даже таксисты, приезжая сюда впервые, нервно переспрашивали адрес, будто сама география местности противилась появлению чужаков.
Именно здесь, в доме номер четырнадцать, за глухим деревянным забором, выкрашенным когда-то темно-зеленой, а теперь облупившейся до серости краской, стоял колодец. Обычный бетонный колодец, собранный из железобетонных колец, накрытый съехавшей набок крышкой из просевшего шифера. Снаружи — ничего примечательного. Таких колодцев в городе сотни. Но про этот ходили слухи, от которых у видавших виды оперативников сводило скулы.
История, о которой пойдет речь, началась не с колодца, а с человека, который, сам того не ведая, стал его последней жертвой. Анатолий Петрович Саврасов, шестидесяти двух лет, был классическим представителем той породы людей, которых в милицейских сводках называли уклончиво — «лицо без определенного рода занятий». На самом деле род занятий у него был. Вполне себе конкретный и даже имеющий спрос. Толя Саврас, как звали его с молодости, был барыгой. Скупщиком и перекупщиком всего, что представляло хоть какую-то ценность: от автомобильных колес, снятых под покровом ночи с соседних «Жигулей», до церковной утвари и цветного металла, который тащили с разоренных заводов и дачных кооперативов.
Он был невысоким, жилистым мужчиной с цепким взглядом маленьких темных глаз и привычкой постоянно облизывать сухие губы. На левой руке у него не хватало двух пальцев — мизинца и безымянного, — что, по его словам, было гордым напоминанием о службе в северных лагерях, а по версии злых языков, — последствием неудачной встречи с циркулярной пилой в одном из сараев. Саврасов жил бедно, в двух комнатах доставшегося от матери дома, но при этом всегда, даже в самые глухие времена, имел наличность, спрятанную в самых неожиданных местах. Основным его промыслом в начале девяностых стали иконы.
Волна интереса к старине, захлестнувшая страну после падения железного занавеса, вызвала к жизни целую инфраструктуру. Антиквары, коллекционеры, перекупщики, иностранцы, приезжавшие в провинциальные города в поисках наивного искусства и древних ликов, — все они нуждались в товаре. А товар этот добывался старым, как мир, способом. По деревням и умирающим городкам шастали так называемые «чугунщики», которые за бесценок скупали у нищих старух потемневшие от времени образа, а иногда, не мудрствуя лукаво, просто выносили их из пустующих изб, оставленных умершими хозяевами. Саврасов стоял на ступень выше. Он не ходил по деревням. Он был тем человеком, к которому «чугунщики» везли все награбленное. Он сортировал, реставрировал руками умелых помощников и сбывал оптом.
Дело было налажено цинично и просто. Но, как часто бывает в этом мире, роковой поворот произошел не на самом дне, а чуть выше.
Тёмной августовской ночью, когда воздух был настолько плотным от предгрозовой духоты, что, казалось, его можно резать ножом, во двор дома Саврасова постучали. Стук был условный, четыре быстрых удара, пауза, два удара. Это пришли свои. Но «свои» ли, — в этом Анатолий Петрович сейчас был не уверен. На пороге, подсвеченный тусклой лампочкой, стоял Игорь Коваленко по кличке Коваль. Мужчина лет сорока, с бычьей шеей и татуировкой в виде падающей звезды на кисти, — символом воровской молодости. Коваль был из тех, кто мог и вскопать огород, и вскрыть сейф, в зависимости от настроения и суммы вознаграждения. За его плечами, по слухам, числилась пара «висяков» в соседней области, но в их городе он вел себя относительно тихо.
Однако в ту ночь в глазах Коваля плескалось что-то нехорошее. Не банальная нервозность перед сделкой, а темное, почти звериное возбуждение.
— Принес, что ли? — недовольно буркнул Саврасов, запахивая старый ватный халат.
— Принес, Толя, такое принес… — зашептал Коваль, дыша перегаром, смешанным с запахом паленой пластмассы. — Только давай в дом, не при свете ж.
В скромной комнате, заставленной старой мебелью, на стол лег мешок. Внутри, завернутые в упаковочную бумагу и старые газеты, лежали несколько деревянных досок. Но когда Саврасов снял первый слой, его руки задрожали. Это были не просто доски. Это были оклады, написанные, судя по всему, на золотой потали. А по характерным углублениям под стекла было ясно, что самих икон на месте нет.
— Ты что, идиот? — прошипел Саврасов, не повышая голоса, но с таким ядом, что Коваль отшатнулся. — А сами лики где?
— В том-то и дело, шеф… — Коваль наклонился вперед. — Мы взяли избу в Покровке. Сам наводку дал, помнишь? Говорил, там бабки не ночуют, лежат в красном углу. Ну, пришли. А вместо угла — дыра в полу. И лестница вниз. Подпол там, а в подполе — колодец. Стоящий колодец! Вода чистая, колечко к колечку. И вот, что я думаю… Это монашки раньше там жили. И в тридцатых, когда их раскулачивали, они святыни в колодец скинули. Чтоб безбожникам не достались. А мы, дураки, только оклады сняли, а нырнуть побоялись. Темно, вода черная… А я слышал, там свечение со дна идет. Золото манит.
Саврасов долго молчал, рассматривая выложенный на столе оклад. Работа была тонкая, явно монастырская, век так восемнадцатый, не позже. Если поднять со дна только одну икону в таком окладе, можно закрыть все долги и уехать жить на юг. Навсегда оставить этот полусгнивший дом, эту запаршивевшую улицу.
— Врешь, наверное, — сказал Саврасов, но в голосе его уже не было прежней уверенности. — Проверим. Но если завел в засаду или дурака валяешь — закопаю прямо в том колодце.
На следующий день, ближе к вечеру, к дому Саврасова подъехала старенькая «Газель» с брезентовым тентом, за рулем которой сидел нанятый Ковалем водила — молчаливый парень, не задававший вопросов. В кузов были погружены лодка-плоскодонка, лебедка с ручным приводом, пара аккумуляторных фонарей, веревки и спецкостюм химзащиты, купленный в ближайшем военторге.
Деревня Покровка встретила их запахом прелой травы и дыма. Избы, почерневшие от времени, стояли как вдовы на похоронах, глядя на приезжих темными провалами окон. Дом, ради которого они ехали, находился в самом конце ул. Нагорной. От дороги его скрывала буйно разросшаяся сирень. Это была крепкая пятистенка с высоким крыльцом и заколоченным ставнями окном. Калитки не было, и машина легко заехала в разросшийся двор.
Внутри пахло мышами и сухим разнотравьем. Следы недавнего визита Коваля были налицо: сорванные занавески, перевернутый сундук, распахнутый погреб под кухонной половицей. Спустились вниз. Подпол оказался неожиданно глубоким, с земляным полом и крепкими лагами. А в углу зиял черный провал.
— Вот он, — шепотом сказал Коваль, указывая на квадратное отверстие, прикрытое наполовину сгнившими досками.
Луч фонаря выхватил из темноты каменную кладку, уходившую вниз. Саврасов подошел ближе. Это действительно был колодец, устроенный необычно — прямо внутри жилого дома. Оголовок его был выложен из дикого камня и обмазан чем-то вроде глиняного раствора. Глубина казалась бесконечной.
— Свети, — скомандовал Саврасов, и луч метнулся вниз, скользнув по влажным стенам.
Вода внизу была спокойна и черна, как нефть. Отражение фонаря дрожало на поверхности, но не позволяло разглядеть дно. Саврасов бросил вниз камешек, и прошло, как ему показалось, не меньше трех-четырех секунд, прежде чем раздался глухой чпок. Глубина метров двадцать пять—тридцать, не меньше.
— Коваль, ты хотя и козел, но, судя по всему, не соврал, — выдохнул Саврасов и, сбросив ватную куртку, принялся раскладывать снаряжение.
Подъем был организован примитивно, но надежно: телескопическую треногу установили над люком, на нее повесили блок с тросом. Спускать вниз должны были самого Коваля, который вызвался добровольцем, надеясь на большую долю.
— Слушай сюда, — Саврасов навис над ним, когда тот уже застегивал комбинезон и привязывал к поясу страховочный фал. — Спускаешься, я страхую. Как почуешь под ногами илы или хлам — стой. Кричать в колодце бесполезно, я тебя услышу, но звук будет как из могилы. Дергай за веревку: один рывок — поднимай, два — трави дальше, три — худо. Понял?
Тот кивнул, надел налобный фонарь и начал спуск. Трос медленно пошел вниз. Саврасов с водилой налегли на ворот. Пауза. Рывок. Пауза. Еще рывок. Коваль уходил все глубже. Сверху было слышно только эхо его дыхания и скрип амуниции, отражавшиеся от влажных стен.
Внезапно снизу раздался сдавленный возглас, перешедший в бульканье. Трос натянулся, как струна, так, что водила, стоявший у края, едва не упал. Потом — три резких, судорожных рывка. Три раза.
— Худо! — прохрипел водила, наваливаясь на ворот.
— Тащи! — взревел Саврасов, вкладываясь всем телом в подъем.
Трос пошел вверх тяжело, как будто на том конце висело не сто килограммов живого веса, а весь мокрый грунт этого проклятого колодца. Минута показалась часом. И вот глазам их предстало лицо Коваля, искаженное животным ужасом. Он был жив, но напуган до полусмерти, царапал воздух руками в резиновых перчатках.
— Чего орешь? — Саврасов рывком перевалил его через край сруба.
Коваль упал на земляной пол, судорожно глотая воздух, срывая с головы фонарь. Зрачки его были расширены, лицо — белее мела.
— Там… там он… — прошептал он, тыча дрожащей рукой в сторону колодца.
— Кто?! — прорычал Саврасов, встряхнув его за грудки.
— Он не на дне… он висит… на стенке… — выдавил Коваль. — Я ногой уперся, а оно мягкое… Я посветил… а там… он… на крюке…
Саврасов отшвырнул его и сам, накинув лямку страховки, повис над пролетом. Направленный вниз луч фонаря выхватил из кромешной тьмы ужасающую картину. В четырех метрах от уровня воды, на массивном кованом крюке, вбитом в кладку, висело человеческое тело. Точнее, то, что от него осталось. Одежда истлела, превратившись в серую ветошь, плоть наполовину мумифицировалась от сухости подпола и времени, но поза была впечатана в сознание навсегда. Тело висело, зацепившись за крюк поясом брюк, как белье на веревке. Голова безвольно свесилась набок, обнажая в оскале ряд темных зубов. Руки, почти лишенные мягких тканей, тянулись к воде.
Этот человек, очевидно, полез в колодец в поисках спрятанного клада и сорвался. Он не упал в воду. Он повис на крюке или на каком-то металлическом выступе, оставшемся от ведра или насосного оборудования, и умер здесь в одиночестве, вероятно, от голода и жажды, вцепившись скрюченными пальцами в неровную кладку.
У Саврасова перехватило дыхание. Не от страха перед мертвецом — повидал и похлеще. От понимания того, что клад, возможно, уже был кем-то найден, а возможно, так и остался лежать внизу, охраняемый этим кошмарным стражем. Придется лезть снова.
— Перекур, — бросил он напарнику, выбираясь наверх. — Наливай.
Во дворе, в набитой сухим сеном и заброшенной бане, они выпили по стакану водки, смешанной с водой из фляги. Водила сидел на корточках у двери и нервно курил, не вмешиваясь. Коваль отходил быстро, но рефлекторно вздрагивал всякий раз, когда ветер скрежетал шифером на крыше.
— Толя, а может, ну его? — в голосе Коваля впервые прозвучала неуверенность. — Может, не наш это клад? Тот, кто висит, тоже ведь сюда лез. И что-то он не попользовался…
— Заткнись, — оборвал его Саврасов. — Или лезь снова, или я тебя просто скину к нему. Смотри, рядом свободное место на стене.
Спускаться вниз на этот раз решили с другой стороны, сместив точку подвеса на пару метров вбок, чтобы не задеть висящее тело. Трос травили осторожно, потому что теперь каждая тень в свете фонаря казалась движущейся. Саврасов погружался в холод, сырость и запах подземелья. Запах был странным: не гнили, а чего-то минерального, как в старых погребах, где годами стоит вода и плесень. Когда его ботинки коснулись воды, он по верхний край сапог ушел в донный ил. Дна как такового не было. Под ногами пружинило что-то вязкое, плотное. Толща воды, судя по всему, была незначительной, но дно представляло собой месиво, засасывающее, как трясина.
— Есть что? — проорал он вверх, но услышал только порожнее эхо. Он начал методично шарить ногами в этой жиже, затем, привязав к веревке багор на длинной ручке, протыкать дно.
Сталь багра проходила через ил, но ни во что твердое не упиралась. Никаких признаков сундука, ящика или чего-то похожего. Вода была ледяной, несмотря на разгар лета, и Саврасов почувствовал, как немеют пальцы. Он уже готов был дать команду на подъем, когда багор обо что-то зацепился. Не за доску, не за корягу. Это был глухой, металлический стук. Поднатужившись, он потянул за рукоять. Из темной воды показался сначала трос, затем ржавое ведро, а за ним — целый ворот с железными деталями. Старое подъемное устройство, рухнувшее внутрь много лет назад. Разбуженное, оно потревожило донный ил, и на поверхность поднялась муть, скрывшая все вокруг. Саврасов выругался и дернул за веревку два раза. Подъем был долгим и тяжелым. Когда он вылез, водила и Коваль смотрели на него с надеждой, которая тут же сменилась разочарованием.
— Пусто, — коротко бросил Саврасов. — Кроме этого дерьма ничего пока. Завтра будем взрывать или откачивать воду.
Возвращаться в тот же вечер не хотелось, решили заночевать прямо в брошенном доме, благо ночи стояли теплые. Расположились в дальней комнате, где сохранились нары и старая печь. Зажгли свечу. Усталость валила с ног. Коваль завалился спать в углу, укрывшись телогрейкой. Водила устроился в машине. А Саврасов долго не мог уснуть. Он лежал в темноте и смотрел в черный проем двери, ведущий в подпол. Ему казалось, что оттуда тянет не только холодом, но и чьим-то неотрывным взглядом. Он стал думать о человеке на крюке. Кто он? Местный мужик, вернувшийся в конце тридцатых, чтобы забрать спрятанные иконы? Монах, не пожелавший отдать святыни? Или такой же авантюрист, как они? Веки отяжелели, и он сам не заметил, как провалился в тревожный, липкий сон.
Проснулся он от дикого, нечеловеческого крика. Кричал Коваль. Он стоял, прижавшись спиной к стене, и дрожащей рукой показывал на подпол.
— Там!.. Похоже, вылезла этой ночью… — лепетал он.
Саврасов вскочил, схватив фонарь. Отыскав взглядом вход в подпол, он осторожно подошел. Дверь в подпол была открыта. На кухонной половице стоял деревянный оклад иконы, который они вчера привезли с собой или оставили на краю колодца. Он был мокрый. А за ним, цепочка влажных следов вела от погреба обратно, к нарам, на которых спал Коваль, и обрывалась прямо у его лежанки.
— Хватит! — Саврасов смахнул оклад на пол. — Это ты, придурок, с перепугу приволок его сюда с подпола, когда лунатил по ночи. Или шутки со мной шутить?
— Да не выходил я никуда! — закричал Коваль. — Я спал! А когда проснулся, оно лежало у моих ног!
— Заткнись, — устало повторил Саврасов, но сам почувствовал, как по спине пробежал холодок. Было ясно одно: оставаться здесь еще на одну ночь — безумие. Но клад манил. Этот проклятый колодец словно не хотел отпускать их. Он взял их в аренду и теперь требовал продолжения.
День прошел в подготовке к откачке. Водила, оказавшийся мастером на все руки, сварганил из старого мотонасоса и генератора довольно мощную помпу. Запас топлива был, правда, ограничен. Спустили шланг. Двигатель взревел, разрывая тишину Покровки. Из колодца хлынул поток черной, зловонной воды. Она уходила по вырытой прямо под полом канавке в сторону оврага. Вода все лилась и лилась, и казалось, ей не будет конца. К вечеру уровень ее сильно понизился, и взору открылись стенки колодца.
На высоте примерно трех метров над водой, помимо рокового крюка, торчал небольшой каменный карниз. И вот на этом-то карнизе, скрытые ранее под толщей воды, лежали сложенные в аккуратную стопку прямоугольные предметы, обернутые в брезент, покрывшийся вековой слизью. Иконы. Они были упакованы в мешки с вложенным в прослойки сухим мхом и плотно запеленаты. Тот, кто их спрятал, был неглуп. Если бы вода пребывала всегда на одном уровне, им не грозило бы ничего. Но колодец постепенно заиливался, питался грунтовыми водами, и вода, уходя, оставила сокровища висящими на грани доступности. Они были всего в метре от висящего трупа.
Помпа продолжала работать, уровень воды падал. К утру вода стояла только на дне, в самой нижней части. Теперь можно было добраться и до карниза. Коваль снова согласился, озверев от вида добычи, забыв о ночном испуге. Его спустили вниз на подвесной люльке. Он дотянулся до мешков, набросил на них петлю. Саврасов с водилой начали поднимать. Мешки оказались неимоверно тяжелыми, около пуда каждый. Когда их перевалили через край сруба и разложили на земляном полу подпола, Саврасов осторожно вскрыл один. Внутри был целлофановый мешок…
