На закате девятнадцатого века, когда оспа уже отступила от Москвы, но её призрак ещё бродил по сырым переулкам, в одном из тех дворов, что прячутся за Покровкой, случилось событие, о котором впоследствии предпочитали не распространяться. Речь не о московском пожаре и не об эпидемии — о вещах куда более странных, хотя и затронувших лишь одну кошачью душу, если можно так выразиться.
Впрочем, начать придётся издалека, потому что история, которую не рассказывал Воланд, началась задолго до появления на Патриарших прудах и до знакомства с Мастером. Она началась с мальчика по имени Тимофей, сына обедневшего часовщика с Маросейки.
Тимофей был ребёнком тихим, нездоровым и до странности внимательным. Пока сверстники гоняли голубей, он сидел у окна и смотрел, как движутся стрелки на циферблатах, разложенных на отцовском верстаке. Ему казалось, что время — это живое существо, которое можно приручить, если правильно подобрать шестерёнки. Отец, человек усталый и разочарованный, не поощрял этих фантазий. Он мечтал, чтобы сын освоил ремесло, взял в руки инструмент и не витал в облаках. Но Тимофей был упрям по-своему, по-тихому, и ночами, когда все спали, он продолжал свои наблюдения.
Однажды весной, в ту пору, когда лёд на Москве-реке уже треснул, но вода ещё несла тёмные осколки, Тимофей нашёл во дворе котёнка. Тот лежал у поленницы, мокрый, дрожащий, с огромными, не по размеру, ушами. Котёнок был угольно-чёрным, с белым пятном на груди, похожим на перевёрнутый месяц. Тимофей принёс его домой, спрятал под кроватью, тайком кормил молоком и хлебным мякишем. Котёнок оказался на редкость смышлёным: он быстро привык к мальчику, спал у него в ногах и, как показалось Тимофею, понимал человеческую речь.
Но счастье длилось недолго. Отец обнаружил котёнка, когда тот опрокинул банку с маслом, предназначенным для смазки часовых механизмов. Последовал скандал. Отец требовал выгнать животное. Тимофей плакал, кричал, умолял, но отец был непреклонен. «Тварь принесёт заразу, — говорил он, — как в семьдесят первом году, когда от чумы мёрли целыми кварталами».
Слова эти оказались пророческими, хотя и не так, как предполагал отец.
Через неделю у Тимофея начался жар. Сначала решили, что простуда. Потом появилась сыпь. Приглашённый лекарь, осмотрев мальчика, побледнел и прошептал одно слово: «оспа».
Дом заколотили. На воротах нарисовали мелом крест. Отец, сам едва державшийся на ногах, метался между верстаком и кроватью сына. Котёнка, разумеется, выгнали в тот же день, когда появились первые пятна. Но котёнок не ушёл. Он сидел на заборе, смотрел на заколоченные окна и ждал. Соседи, проходя мимо, крестились и швыряли в него камнями, но котёнок уворачивался с ловкостью, не свойственной обычным животным.
А Тимофею становилось всё хуже. В бреду он звал котёнка, разговаривал с кем-то невидимым, чертил в воздухе какие-то окружности. Отец, обессилевший от страха, сидел в углу и шептал молитвы, которые не помнил с детства.
На седьмую ночь случилось то, о чём впоследствии никто не рассказывал вслух. Тимофей вдруг сел на кровати, глаза его были ясными, как у здорового человека. Он позвал отца. Часовщик подошёл, трясясь от ужаса, ожидая агонии.
— Папа, — сказал Тимофей спокойно, — всё будет хорошо. Я знаю, как остановить болезнь.
Отец замер. Он видел, как сын улыбается — впервые за много дней.
— Ты бредишь, — прошептал отец.
— Нет, — ответил Тимофей. — Позови кота.
Отец, не соображая, что делает, открыл дверь. Котёнок, словно ждал этого, метнулся в дом, вспрыгнул на кровать и улёгся на груди мальчика. И тогда Тимофей начал говорить — не с отцом, не с котом, а с кем-то третьим, невидимым. Речь его была похожа на молитву, но слов отец не понимал. Это был не церковный язык и не какой-то из известных ему наречий. Звуки лились плавно, тягуче, и от них становилось то горячо, то холодно, то хотелось плакать, то смеяться.
Внезапно Тимофей замолчал. Котёнок зашипел, выгнул спину, шерсть его встала дыбом. Отец вскрикнул. Он увидел, как тень от котёнка, лежащая на стене, стала расти. Она превратилась в огромного кота, затем в человека в плаще, затем в нечто бесформенное, колышущееся. Потом всё исчезло.
Тимофей упал на подушки. Он был мёртв.
Отец не знал, сколько просидел у кровати. Когда он очнулся, за окном светало. Котёнка в комнате не было. Но на груди у мёртвого сына лежал отпечаток — маленький, похожий на след от горячей печати, но не на коже, а словно внутри, на сердце. Отец знал это без всяких доказательств.
Он похоронил сына. Оспа, вопреки всем ожиданиям, не распространилась больше ни на одного человека в округе. Врачи разводили руками и приписывали это карантинным мерам. Отец знал другое, но молчал.
Через месяц после похорон он пришёл в дом причта и попросил священника освятить комнату сына. Священник согласился. Они вошли вместе и замерли на пороге. В углу, на верстаке, среди разобранных часовых механизмов сидел тот самый чёрный котёнок. Он был жив, здоров и смотрел на вошедших с выражением, которое священник позже описал как «почти человеческое».
— Уходи, — прошептал отец.
Котёнок не двинулся. Тогда священник шагнул вперёд, поднял крест и начал читать молитву. Котёнок слушал внимательно, склонив голову набок. А потом зевнул. Не оскалился, не зашипел, а просто зевнул, как зевают сытые и очень довольные звери. Священник запнулся. Отец попятился.
Котёнок спрыгнул с верстака, прошёл мимо них, остановился у порога и обернулся. И тогда отец услышал голос — не ушами, а где-то внутри головы. «Он отдал мне своё время, — сказал голос. — А я отдал ему покой. Так что мы квиты».
Это была первая из многих странностей, которые впоследствии сопровождали кота, получившего имя Бегемот. Но имя пришло позже, а тогда он был просто чёрным котом с белым пятном на груди, которое со временем исчезло, как исчезает след на воде.
Прошли десятилетия. Кот исчезал и появлялся в разных концах Москвы, всегда неожиданно, всегда словно из ниоткуда. Он не старел, не болел, и в его глазах появилось то выражение вечной иронии, которое впоследствии так раздражало и завораживало москвичей. Если по правде, то кот Бегемот был не вполне котом. Но кем он был, не знал и сам. Слишком много человеческого смешалось в нём, слишком много чужих часов он пережил, слишком долго носил в себе чужую смерть и чужое время.
Где-то в девяностые годы девятнадцатого века он впервые почувствовал присутствие. Это было похоже на зов — не звук, не мысль, а притяжение, словно кто-то невидимый расставил в воздухе магнитные точки, по которым следует идти. Кот, тогда ещё не имевший имени, двинулся на запах, на свет, на притяжение.
Он пришёл в один из ночлежных домов, где раздавались пьяные крики и звон стаканов. В тёмном углу, за деревянной перегородкой, лежал человек. Он был тяжко болен, и от него исходил тот же запах, который кот помнил всю свою жизнь, — запах уходящего времени. Человек был молод, но лицо его было измождено. Он бредил, звал какую-то Марью и плакал во сне.
Кот сел рядом и стал смотреть. Он умел видеть то, чего не видят обычные глаза: тонкие нити, связывающие человека с миром, с людьми, с его собственным прошлым. Нити эти рвались одна за другой. Человек умирал.
И тут кот снова услышал голос — тот самый, из глубины своей же головы. «Ты можешь дать ему время. Но помни: время не даётся даром. Ты возьмёшь его себе, когда придёт срок».
Кот подошёл ближе. Человек открыл глаза. Взгляды встретились. И тогда кот сделал то, чему научился много лет назад над кроватью умирающего мальчика. Он заговорил на том самом языке, который не является человеческим, но который слышат все, кто находится на грани.
Человек вздрогнул. В его глазах появилась ясность. Он приподнялся на локте и долго смотрел на кота. А потом произнёс, отчётливо, с удивлением:
— Ты умеешь говорить?
— Иногда, — ответил кот. Голос его был низким, скрипучим, но вполне разборчивым.
— Кто ты?
— Тот, кто предлагает сделку. Ты умираешь. Я могу дать тебе ещё несколько лет. Но за это ты отдашь мне кое-что из своей памяти. Самую дорогую, самую горькую её часть. Ту, что мешает тебе жить, но которую ты не можешь отпустить.
Человек засмеялся, но смех перешёл в кашель.
— Дьявол, — прошептал он.
— Нет, — спокойно ответил кот. — Дьявол предложил бы больше. Я предлагаю только время и забвение. Выбирай.
Человек закрыл глаза. Он думал. Кот ждал, не торопя. За перегородкой кто-то затянул пьяную песню, и слова её, пошлые и бессмысленные, повисли в воздухе как грязные тряпки.
— Согласен, — сказал человек. — Чёрт с ней, с памятью. Не хочу больше помнить.
Кот кивнул. Он приложил лапу к груди человека, и из тела его начало вытекать что-то, похожее на тёплый туман. Кот вдыхал этот туман, вбирал его в себя, чувствуя, как чужое горе, чужие слёзы, чужие ночи без сна заполняют его собственное существо. Это было мучительно и сладко одновременно. Тело кота дрожало. Глаза его горели.
Когда всё закончилось, человек спал. Лицо его разгладилось, дыхание стало ровным. Кот вышел из ночлежки. Ночь была холодная. Над Москвой висела огромная луна. Кот сел на тумбу и зажмурился, переваривая воспоминания. Он увидел женщину по имени Марья, дочь купца, которая отказала человеку из ночлежки, потому что отец выбрал ей другого жениха. Он увидел скандал, позор, изгнание из дома. Увидел, как человек напивался, опускался, терял работу, друзей, надежду. И чем дальше он смотрел, тем больше понимал, что забрал не только боль, но и целый мир, целую жизнь.
С тех пор кот часто практиковал подобные сделки. Он находил людей на грани, предлагал им время. Все соглашались. Никто не отказывался. И каждый раз кот забирал частицу чужой судьбы, чужой памяти, чужого опыта. Он старел не годами, а веками. Он превращался в сгусток чужих историй, в ходячий архив человеческих страстей и ошибок. Он научился сложной игре слов, изощрённой жестокости, тонкому юмору. Он научился носить в себе больше, чем способно выдержать одно существо. И всё это было платой за то, что когда-то маленький мальчик отдал ему своё время.
В одном из таких странствий кот встретил человека, который не был похож на других. Тот сам пришёл к нему, нашёл его на пустыре, где кружили вороны. Человек был высок, бледен, с пронзительными глазами. Он говорил с акцентом, но по-русски чисто, и в его присутствии кошачье сердце ёкнуло. Кот почувствовал то самое притяжение, но в сто раз сильнее прежнего.
— Вот, значит, где ты, — сказал человек, и голос его был похож на звон далёкого колокола. — Я слышал о тебе. Говорят, ты собираешь время, как старьёвщик собирает тряпьё. Интересно.
Кот насторожился. Он не привык, чтобы его находили.
— Кто ты такой? — спросил он своим низким голосом. — И что тебе от меня нужно?
Человек улыбнулся. Улыбка была вежливой, но от неё веяло холодом.
— Предлагаю службу, — сказал он. — У меня большое хозяйство, и не хватает человека, который умел бы быть невидимым. Ты же умеешь. Я много о тебе знаю. Например, что ты живешь уже десятки лет, не старея. Что ты говоришь с людьми. Что ты можешь принимать разный облик. И что у тебя нет имени. Это неудобно.
Кот вздрогнул. Про облик никто не знал. Про отсутствие имени он и сам никогда не задумывался.
— Откуда ты знаешь? — спросил он.
— Я знаю многое, — ответил человек. — Но не всё. Это меня и забавляет. Мне нужен кто-то, кто будет рядом, кто умеет ждать, кто умеет врать и кто умеет смешить. Потому что без смеха моя свита скучает, а от скуки они делаются невыносимы.
Кот молчал. Он чувствовал, что перед ним не просто незнакомец. Что-то древнее и могущественное сквозило в каждом его движении.
— Как тебя зовут? — спросил кот.
— Меня зовут Воланд, — ответил человек. — Этого для начала достаточно.
Так кот, не имевший до того имени, обрёл хозяина. Воланд, в отличие от многих других, не предлагал сделок. Он просто сказал: «Будешь у меня шутом, рассказчиком и советником. И не подведёшь». В его устах это звучало не как просьба.
С тех пор началась новая глава. Воланд часто проводил время в разных городах и странах, и кот следовал за ним повсюду. Они побывали в Париже, Вене, Берлине. Кот видел кафе, салоны, театры. Он научился носить цилиндр и монокль, хотя поначалу всё норовил сбросить их с себя. Он пристрастился к водке, игре, остроумным спорам. Воланд поощрял его выходки, но не всегда. Иногда он становился холоден и строг, и тогда кот чувствовал, что лучше не перечить.
Однажды в Риме, в канун какого-то праздника, когда толпы людей заполнили улицы, Воланд и его свита сидели на террасе. Кот, к тому времени уже привыкший к чужому вниманию и не вниманию, развалился на бархатной подушке. Внезапно он почувствовал, как время вокруг начало замедляться. Оно текло, как густой мёд, и в этом течении он снова услышал голос — тот самый, из глубин.
«Срок пришёл, — сказал голос. — Ты брал чужое время. Теперь отдай своё».
Кот вскочил. Воланд обернулся и внимательно посмотрел на него.
— Что с тобой? — спросил он.
— Мне нужно идти, — ответил кот. — Это не отменяется.
Воланд не стал удерживать. Он только поднял бровь и произнёс задумчиво:
— Долги надо платить. Это знают даже коты.
Кот вернулся в Москву. Он шёл по знакомым улицам, но город был другим, хотя и тот же. Он пришёл к тому самому дому на Маросейке, где когда-то жил мальчик Тимофей. Дом всё ещё стоял, хотя и был изрядно запущен. Во дворе, у поленницы, сидела старая женщина и чистила картошку. Она подняла на кота выцветшие глаза.
— Явился, — сказала она без удивления. — А я думала, ты не придёшь.
Кот остановился. Внимательно посмотрел на неё.
— Ты помнишь меня? — спросил он.
— Кто ж тебя забудет, — ответила старуха, не прерывая своего занятия. — Ты того часовщикова пацана унёс. Все говорили — оспа. А я знала, что ты.
Кот молчал. Ему стало не по себе. Эта женщина знала больше, чем должна была.
— Не бойся, — продолжала старуха, бросив на него быстрый взгляд. — Я никому не рассказывала. Да и кто бы поверил? Ты, однако, не сильно изменился. Разве что морда стала наглее.
— Ты кто? — спросил кот.
— А то не видишь, — старуха вытерла руки о фартук. — Соседкой была. Девчонкой, когда всё это случилось. В окошко видала, как ты с забора смотрел, когда дом заколотили. Потом слышала, как святой отец крестился и сбежал. А потом видела, как ты по дворам шатался, людей заговаривал. Я, может, и не всё понимала, но глаза у меня были.
Кот сел на землю. Внутри него что-то шевельнулось — не то стыд, не то печаль.
— Я не виноват, — сказал он наконец. — Он сам отдал.
— Виноват — не виноват, — старуха отмахнулась. — Дело прошлое. Ты ведь за этим пришёл? Час твой настал.
Кот поднял голову и посмотрел на неё. В её глазах не было страха. Только усталость и странное любопытство.
— Ты тоже, — прошептал он. — Ты всё это время ждала.
— Ждала, — просто ответила она. — Присаживайся, раз пришёл.
И она рассказала ему. Ей было восемь лет, когда оспа унесла Тимофея. В ту ночь, когда мальчик умер, она не спала. Она слышала страшные, гортанные звуки из соседского дома, видела тень, что росла на стене, видела, как из трубы вылетели странные огни. А наутро, выглянув во двор, она увидела чёрного котёнка, сидящего на заборе, и почувствовала, как по спине пробежали мурашки.
Потом, в двенадцать лет, она заболела. Горячка была сильная, и мать уже готовилась к худшему. И снова во дворе появился кот. Старуха не знала, бред это был или явь, но кот сидел на подоконнике и смотрел на неё. Она была так слаба, что не могла ни испугаться, ни закричать. А кот вдруг заговорил — и она поняла, что всё это правда.
Он спросил её, хочет ли она жить. Она хотела. И он дал ей время. Взамен он забрал у неё самую страшную ночь — ночь смерти Тимофея. Она забыла её. Забыла напрочь, как забывают дурной сон. Но не совсем, не до конца. Где-то в глубине осталась заноза: образ чёрного кота на заборе, образ тени, растущей на стене.
— Ты вернул мне здоровье, — сказала старуха. — Но отнял у меня знание. А знание, милый, дороже здоровья. Теперь я понимаю.
Кот сидел неподвижно. Он вспомнил. Вспомнил ту ночь, когда взял у неё память о смерти мальчика. Он сделал это, потому что иначе не мог: если бы она помнила всё, она сошла бы с ума. Но он забрал слишком много — вместе с ночью ушли и другие воспоминания, и девочка выросла с пробелом в душе, с вечным ощущением, что чего-то не хватает.
— Прости, — сказал кот.
— Не за что прощать, — старуха слабо улыбнулась. — Ты своё дело делал. Теперь моё время пришло. Я старая. И тогда, в детстве, ты дал мне время. А теперь пришёл забрать его. Так?
Кот кивнул. Он знал, что так. Время не пропадает. Оно перетекает. И рано или поздно нужно возвращать долги.
Старуха положила нож на траву, сложила руки на коленях.
— Ну так забирай, — сказала она спокойно.
Кот подошёл ближе. Положил лапу на её руку. Он чувствовал, как внутри у неё тикают часы — медленно, устало, но ровно. Он мог бы просто подождать, и она умерла бы сама. Но он знал, что ждали его. Те самые силы, что давали ему время на время, теперь требовали расчёта.
