Кошачий лишай: когда зуд приходит изнутри
«Грибок питается мёртвым. А этот — живым. Он не лечится. Он усыновляет».
Пролог. Последняя запись в дневнике
Сребрянка, 14 октября. Время: полночь.
Бумага промокла от пота и чего-то ещё — жёлтого, маслянистого, что сочится из-под ногтей. Я не знаю, сколько можно продержаться без сна. Трое суток? Четверо? Зуд стал ритмичным. Как пульс. Только пульс внутри, под левой лопаткой. Я выпила полфлакона корвалола, намазалась клотримазолом, сделала новокаиновую блокаду. Бесполезно. Он смеётся.
Сегодня в зеркале я увидела, как по моей спине под кожей ползёт что-то круглое, размером с пятирублёвую монету. Оно остановилось у позвоночника и начало… есть. Я слышала хруст собственных позвонков. А потом — голос. Тонкий. Мурлыкающий. Кошачий.
«Ты гладила меня, когда я был бездомным. Ты дала мне имя. Теперь я дам тебе своё. Отныне ты — очаг. Очаг лишая».
Я пытаюсь позвонить. Связи нет. В окно скребётся ветка старой черёмухи. Или не ветка. У меня на запястье второе пятно. Из него растут белые нити. Как мицелий. Они пульсируют. Я вспомнила, что сказала Аграфена: «Кольцо сомкнётся — и ты станешь дверью».
У меня на пояснице уже почти полный круг. Не хватает одного миллиметра.
Если вы это читаете — сожгите дом. Вместе со мной. И не гладьте рыжих котов в Сребрянке.
Запись обрывается. Ниже — только полоска засохшей коричневой жидкости.
Глава первая. Тот, кто живёт под когтями
Время: за три недели до. Середина сентября. Суббота, 11:00 утра.
Место: посёлок Сребрянка, Угличский район, Ярославская область.
От трассы — двенадцать километров убитого асфальта, потом гравийка, потом грунтовка с колеёй по колено. По бокам — сосны, чёрные от старости, с лишайниками на коре — такими же розовыми, как сыпь, о которой будут судачить через неделю. Автобус ходит раз в день, но Мирослава Лагода приехала на своей «Шкоде» — пыльной, облепленной мёртвыми мухами.
Она выключила двигатель у здания амбулатории — одноэтажного кирпичного сарая с треснувшим крыльцом. Табличка «Фельдшерско-акушерский пункт» висела на одной заклёпке.
Мирослава была дерматологом. В областном центре у неё была частная практика, квартира в новостройке, подписка на «The Lancet» и муж Олег — пластический хирург с руками, которые платили по пятьдесят тысяч за операцию. Он разбился на трассе М-8 полгода назад. Оставил ей страховку, ипотеку и привычку просыпаться в три ночи с чувством, что кто-то скребётся в стену.
— Доктор Лагода? — голос скрипучий, как несмазанная петля.
Из амбулатории вышла женщина лет пятидесяти, в белом халате с пятнами йода. Короткая стрижка, лицо в рытвинах, как лунная поверхность.
— Фельдшер Томила. Вера Степановна. — Она протянула руку. Пальцы в трещинах, ногти обкусаны. — Нас предупредили, что вы по программе «Сельский врач» на три месяца. Только у нас не курорт. Соседи жалуются на чесотку какую-то. Никак не выведу.
— Я дерматолог, — Мирослава улыбнулась одними губами. — Показывайте.
Внутри пахло карболкой, мятой и кошками. В углу приёмной на продавленном диване сидел парень лет шестнадцати, лохматый, с бледным лицом. Теребил рукав толстовки.
— Это Стас Трутень, — сказала Вера Степановна. — Третья неделя. Зуд по всему телу. Я мазала серной мазью, цинком, даже микоспор давала. Толку ноль.
— Раздевайтесь до пояса, — сказала Мирослава, натягивая перчатки.
Стас стянул толстовку. Грудная клетка — мальчишеская, с редкими волосками. Но вся кожа… Мирослава вдохнула поглубже. По телу парня шли кольца. Розовые, с чёткими краями. Идеальные круги — от нескольких миллиметров до пяти сантиметров. Некоторые налезали друг на друга, как олимпийские эмблемы. Кожа внутри колец была гладкой, даже блестящей, как будто её отполировали. Вне колец — нормальная, чуть шелушащаяся.
— Это не лишай, — тихо сказала Мирослава. — Лишай Жибера даёт овалы, герпес — пузырьки. А тут… чистые окружности. Похоже на гранулёму кольцевидную, но при ней нет зуда.
— Есть, — сказал Стас. — Ох есть. — Он почесал живот, оставляя красные полосы. — Не снаружи чешется. Внутри. Как будто… под кожей кто-то перебирает лапками.
— Лапками? — переспросила Вера Степановна. — Ты что, кошек гладил?
— Я кошек не люблю, — ответил Стас. — Но они сами лезут. За неделю до сыпи я убрал четырёх мёртвых котят из подвала. Задушенных. С открытыми глазами. У них на мордах были такие же круги.
Мирослава взяла дерматоскоп. Приставила к самому крупному кольцу на спине парня. Увеличив, увидела нечто странное. По краю очага — чёрные точки. Не волосяные фолликулы. Они были слишком правильные, как крошечные отверстия от иглы. И между ними… белесые нити. Тонкие. Заканчивались они не внутри круга, а уходили вглубь — под здоровую кожу.
— Что это, доктор? — спросил Стас. Голос сел.
Мирослава убрала дерматоскоп. Выдавила улыбку.
— Возьмём соскоб на грибы. Придёте через три дня. А пока — тербинафин внутрь и крем с клотримазолом дважды в день.
Она выписала рецепт. Парень оделся, ушёл, волоча ноги. Вера Степановна проводила его взглядом.
— У нас таких уже пятеро, — сказала фельдшер. — И у всех одинаковая картина. Круги. Зуд. И все как один говорили про кошек. Точнее — про одного кота. Рыжего. Полосатого. Без уха. Местные прозвали его Лишай.
— Кот-переносчик?
— Кот-проводник. — Вера закурила прямо в кабинете, выпустив дым в форточку. — Бабка Аграфена с Зелёной улицы говорит, что это не болезнь. Это… призыв. Кот ищет себе хозяина. Но если хозяин не берёт его, не гладит, не кормит — кот обижается. И оставляет под кожей… яйца.
— Яйца? — Мирослава усмехнулась. — Вера Степановна, вы медик. Грибы размножаются спорами. У них нет яиц.
— Споры, яйца — какая разница, если через месяц человек начинает слышать в голове мяуканье? — Фельдшер стряхнула пепел. — У нас третьего сентября увезли психиатра Смородинцева. Он сам лечил одного такого. На шее у пациента нарисовал йодом крест — круг-то разорвать. А через неделю у Смородинцева на затылке… тоже круг. И он чесался и говорил: «Она меня за ухом чешет, а я не вижу её». Кого «её»? Кошку-невидимку.
Мирослава хотела возразить. Но в это время из приёмной донёсся шорох. Она выглянула в коридор. На подоконнике сидел кот. Рыжий. Полосатый, как тигрёнок. Левое ухо отсутствовало — чистый розовый рубец. Он сидел неподвижно, глядя на Мирославу жёлтыми глазами. Зрачки стояли щёлочками.
— Брысь! — крикнула Вера Степановна.
Кот не двинулся. Только медленно моргнул. И вдруг — Мирослава готова поклясться — улыбнулся. По-человечески. Одной стороной рта.
А потом он встал и неторопливо пошёл по карнизу. На прощание махнул хвостом. И исчез в разбитом окне соседнего сарая.
— Вот он, — прошептала фельдшер. — Лишай. Теперь он на вас посмотрел. Всё. Ждите.
— Чего ждать?
— Придёт ночью. Скребтись будет. А вы откроете. Потому что вы, городские, добрые. Вы всех бездомных жалеете.
Глава вторая. Скрежет из-под половиц
Три дня спустя. Вторник, 18:20. Дом Мирославы (съёмная изба на Зелёной улице, №12).
Изба досталась ей от местной библиотекарши, уехавшей к дочери в Рыбинск. Дом как дом: бревно, печка, занавески с петухами, половицы скрипят. Участок заросший — черёмуха, малина, старый колодец. На чердаке — ворох газет из девяностых и скелет вороны, разодранной кем-то крупным.
Мирослава поставила чайник. Разобрала анализы. Соскоб Стаса показал мицелий? Нет. Лаборатория прислала результат: «Микроскопия — нити неидентифицированного строения, PAS-реакция положительная. Посев на среду Сабуро — рост отсутствует. ДНК-диагностика — геном не соответствует известным дерматофитам. Требуется повторный забор».
— ДНК не опознали… — бормотала она, открывая ноутбук.
Стемнело рано. В сентябре в Сребрянке темнота наваливается внезапно, как ватное одеяло. Фонарей нет. Только свет из окон — жёлтый, дрожащий.
Около девяти послышалось царапанье. Мирослава подумала — ветка. Встала закрыть форточку. Увидела на подоконнике следы. Четыре грязных отпечатка. Подушечки. Между ними — острые царапины на краске.
Она задвинула засов. Вернулась к столу. Чайник остыл.
В половине одиннадцатого — скрежет. Уже не с улицы. Изнутри. Из-под пола. Как будто кто-то маленький и настойчивый скрёбся в подполе. Мирослава взяла фонарик, на цыпочках подошла к люку в полу. Люк был прибит двумя гвоздями. Она никогда его не открывала.
Скрежет прекратился. Стало тихо. Так тихо, что она услышала биение собственного сердца. А потом — из-под пола, голос. Нечеловеческий. Но и не звериный. Скорее — человеческий, пропущенный через кошачью глотку. Мурлыкающе-скрипучий:
— Открой. Я хочу греться. У тебя тёплые колени. Я помню, ты гладила рыжего кота в детстве. Его звали Пират. Он умер под колёсами. Но я — тот самый. Я вернулся. В новой шкуре.
Мирослава отпрянула. Села на кровать. Сердце колотилось. Она никогда не рассказывала про кота Пирата. Никому. Даже Олегу. Это был её детский секрет.
— Тебя нет, — сказала она громко. — Это галлюцинации. Стресс. Смерть мужа.
— Олег? — голос под полом стал ласковым, почти нежным. — Олега я тоже знаю. Ты звала его «котёнок». Он не любил кошек. Он любил только себя. Поэтому я пришёл к тебе. Мы будем вместе. Я дам тебе спокойствие. А ты дашь мне… кожу.
Из щели между половицами полезла тонкая, белая нить. Как грибница. Как паутина. Она извивалась, росла прямо на глазах, и на конце её пульсировал розовый бутон. Бутон раскрылся. Внутри — глаз. Жёлтый. С вертикальным зрачком.
Мирослава закричала. Схватила со стола баллончик с дезинфекцией (спирт 96%) и пшикнула на нить. Нить дёрнулась, свернулась, зашипела. Глаз закатился, бутон сморщился. Раздался визг — не громкий, но такой, от которого заныли зубы.
Затихло.
Мирослава проверила щель. Ничего. Пусто. Спирт вытек на пол, расплылся лужицей. Она просидела до утра с молотком в руке.
На рассвете вышла на крыльцо. На ступеньке лежало что-то мокрое, свёрнутое. Она присмотрелась. Кошачья шкура. Рыжая, полосатая, без левого уха. Свежеснятая. Изнутри — белые, тонкие прожилки, похожие на вены. И запах. Сладковато-гнилостный.
Мирослава вырвала в сарае. Заперла дверь на амбарный замок. Вернулась в дом. Включила ноутбук, чтобы написать письмо главврачу. На экране — открытое окно текстового редактора. Там уже был набран текст. Не её почерк.
«Ты сожгла мой старый дом. Я переехал в тебя. Скоро у тебя будет новая шкура. Тёплая. Живая. Сосиски покупать не надо. Ты сама станешь едой.»
Глава третья. Белые нити под микроскопом
Четверг, 09:30. Амбулатория.
Мирослава пришла заспанная, с чёрными кругами под глазами. На правом предплечье она заметила утром маленькое розовое пятнышко — миллиметра три в диаметре. Идеально круглое. Почесала — не чешется. Решила, что укус комара.
В приёмной уже ждали трое. Стас Трутень — с новыми кругами, они теперь покрывали шею. Девушка лет девятнадцати, Лера Шипицина, с сыпью на лице — розовые кольца вокруг губ, как будто кто-то поцеловал её кислотой. И пожилой мужчина в телогрейке — дядя Гриша Дроздов, бывший егерь, с огромным пятном на лысине.
— У меня это, — Дроздов снял шапку. На голой коже — круг, внутри которого виднелся ещё один. И ещё. Как мишень. В центре — чёрная точка. — Три дня назад кот пришёл. Рыжий. Я его прогнал, дал пинка. А ночью проснулся — он на груди сидит. И мурлычет. Аж грудь вибрирует. Открыл глаза — никого. А утром вот это.
— Он мурлыкал? — переспросила Мирослава. — Или говорил?
Дроздов помолчал. Потом тихо:
— Звал меня по имени. Сказал: «Гриша, ты добрый. Ты кабанов подкармливал. А я голодный. Я не мясо хочу. Я хочу быть тобой».
Вера Степановна подала Мирославе результаты анализов Леры. Те же неидентифицированные нити. Но было дополнение: электронная микроскопия показала, что нити имеют хитиновую оболочку и внутри — пустота. По краям — структуры, напоминающие присоски с микроскопическими крючьями.
— Это не гриб, — сказала Мирослава. Она взяла себя в руки, выключила эмоции, включила дерматолога. — Это… что-то паразитическое. Возможно, новый тип нематоды. Но нематоды не образуют идеальные круги.
— А что образует? — спросил Стас. Он сидел, прикрывая шею воротником, и постанывал от зуда.
— Иммунный ответ организма на чужеродный белок. Круг — это граница, где иммунитет остановил распространение. Но если паразит прорывает границу… — она замолчала.
— Что тогда? — спросила Лера, касаясь пальцами своего лилового ободка вокруг губ.
Мирослава хотела ответить, но в это время дверь с грохотом отворилась. На пороге стояла старуха. Маленькая, согбенная, в чёрной юбке до пят и ватнике. Лицо всё в бородавках. Глаза — один голубой, другой зелёный. В руке — кочерга.
— Аграфена, — представилась она. — Я говорила, не лезьте вы в это. Лекарствами тут не поможешь. Это порча. Или не порча — хуже. Это подселение. Кот выбирает жертву, в которой много пустоты. Горе, страх, одиночество. Он вползает в душу через сон. И начинает ткать своё гнездо из наших нервов.
— Уважаемая, — сухо начала Мирослава, — я врач с двумя дипломами. Паразитов лечат антигельминтиками. А ваши сказки…
— Сказки? — Аграфена усмехнулась беззубым ртом. — А ну гляньте себе на левую руку. Под локоть.
Мирослава закатала рукав. Там, где утром было маленькое пятнышко, теперь распустилось кольцо диаметром с двухрублёвую монету. И кожа внутри — гладкая, как зеркало. Но не это страшно. Страшно то, что кольцо… движется. Оно медленно, почти неуловимо, вращается. По часовой стрелке.
— Когда сомкнётся на позвоночнике, — сказала Аграфена, — будет поздно. Вы станете не домом, а дверью. Он будет выходить через вас каждую ночь. Искать новых. А вы — будете его голосом. Мяукать и проситься в дома.
Стас вскочил. Лера заплакала. Дроздов налил себе воды трясущейся рукой.
— Что делать? — спросил он.
— Одно, — ответила старуха. — Найти кота. Того самого. Рыжего без уха. Поймать. Не убить — убивать бесполезно. Он уже в каждой круге. Вы убьёте одну шкуру — а он переселится в ближайшего человека. Нужно запереть его. В старом амбаре на краю посёлка, где стены выложены красным кирпичом из бывшей церкви. В том амбаре держали бесноватых. Кирпич освящённый. Он не выйдет.
— Мы его закроем, — сказал Стас.
— Нет, — Аграфена покачала головой. — Только тот, в ком он уже живёт. Только тот, кто носит его круги. Вы, доктор. — Она посмотрела прямо на Мирославу. — Вы уже носите его под сердцем. Или под кожей. Какая разница. Идите. А мы будем держать дверь снаружи.
Глава четвёртая. В амбаре, где стены помнят крики
Тот же день. 22:30. Старый амбар на Пустынной улице.
Месяц скрыт тучами. Светят только фонарики телефонов. Мирослава идёт по разбитой дороге, сжимая в кармане куртки скальпель (из операционной амбулатории) и соль — говорят, соль жжёт тварей.
Рядом — Стас, Вера Степановна, Аграфена и двое мужиков из местных — Ефим Кочерыжка (заработал круги на руках после того, как отрубил голову курице, на которую шипел рыжий кот) и Фёдор Глухарь (нёмой, но показывал знаками, что кот пытался задушить его во сне подушкой).
Амбар стоял на отшибе, заколоченный досками с крестами. Красный кирпич потемнел от времени, на стенах выщерблены кресты. Внутри пахло пылью, старым зерном и… молоком. Свежим, кисловатым молоком.
— Он там, — прошептала Аграфена. — Кормит своих детёнышей.
— Детёнышей? — переспросила Мирослава. — Каких детёнышей?
— А вы круги на ком видели? Те и есть детёныши. Недоношенные. Он их растит в людях. А когда круг смыкается — они вылезают. Маленькие такие, розовые. Похожие на котят. Только с человеческими глазами.
Мирослава сунула руку под одежду. Круг на левом предплечье замкнулся уже наполовину. Под кожей ощущалась лёгкая пульсация — как будто второе сердце.
— Я войду один, — сказала она. — Вы — только замкните дверь снаружи, когда я крикну. И не открывайте, что бы ни мяукало.
Она взяла фонарь. Толкнула скрипучую дверь.
Внутри — темнота, рассекаемая лучами. Стены в плесени, но плесень не зелёная — розовая. И она движется. Шевелится, как трава под ветром. В центре амбара — куча тряпья. На тряпье сидит кот. Рыжий, полосатый. Без левого уха. Он вылизывает лапу. Поднимает голову. Смотрит на Мирославу жёлтыми глазами. Зрачки — широкие, почти круглые.
— Ты пришла, — говорит кот. Губы не двигаются, голос идёт отовсюду. — Я знал. Ты — моя любимая. У тебя внутри столько места. Столько пустоты после того, как он умер. Я заполню её. Будет тепло. Уютно. Мурлыкать научишься.
— Я пришла запереть тебя, — говорит Мирослава, доставая скальпель.
Кот смеётся. Смех похож на мяуканье, только в миноре.
— Запереть меня? Детка, я — не в коте. Я в кругах. Вон их сколько — у тебя, у парня снаружи, у толстой фельдшерицы. У всех, кто гладил, кто жалел, кто говорил «кис-кис». Вы принесли меня в себе. А амбар — это моя спальня. Вы войдёте, а выйдете — моими.
Он встаёт. Тянется. И вдруг его шкура лопается. Не кровь — оттуда лезут белые нити, сотни, тысячи. Они обвивают балки, ползают по стенам, тянутся к Мирославе. Она отбивается скальпелем, режет нити, но они растут снова. Одна попадает в открытую рану от старого пореза на пальце. Впивается. Мирослава чувствует, как что-то ледяное ползёт по вене вверх, к локтю, к плечу.
Круг на предплечье замирает. А потом — резко смыкается. Внутри образуется точка. И из точки вылезает мордочка. Крошечная, розовая, мокрая. Глаза — синие, человеческие. Она пискнула: «Ма-а-а-а».
Мирослава заорала. Вырвала тварь из руки — та оставила глубокую дыру, из которой хлынула не кровь, а белая, густая слизь. Тварь упала на землю, запищала, завертелась. Кот зашипел. И вдруг — все нити разом втянулись обратно в тушу.
— Ты убила моё дитя, — сказал кот. Голос стал низким, мужским. — Теперь я не буду ласковым. Я буду жить в тебе вечно. Я выгрызу тебе сердце и сделаю из него лежанку.
Мирослава шагнула вперёд. Схватила кота за шкирку. Тот царапался, кусался, но она держала. Она добежала до стены, нашла железное кольцо — старое, от кандалов, что висели на кирпиче. Прижала кота к стене, продела кольцо через его ошейник (да, на коте был ошейник — из человеческой кожи, она заметила это только сейчас, с тремя пряжками из зубов).
— Кричи! — заорала она.
Дверь с грохотом захлопнулась. Снаружи заскрежетал засов.
Кот забился, заверещал, завыл. Из него поползли нити, но стена из красного кирпича вспыхнула — нет, не огнём, а белым светом. Кирпичи задышали, запели тонкими голосами. Нити обугливались, падали, рассыпались в прах.
Мирослава вывалилась наружу, когда Ефим с Фёдором едва приоткрыли дверь. Она упала в грязь. На руке — зияющая рана, но края не розовые, а нормальные, красные, с кровью. Круг исчез.
А из амбара донёсся последний звук. Не мяуканье. Не крик. Тихий, усталый человеческий шёпот:
— Я только хотел любви. Всего лишь чуть-чуть тепла. Вы же даёте тепло бездомным. А мне — нет. Потому что я — не кот. Я — ваша жалость. И я умираю от голода.
Тишина.
Эпилог. Новая кожа
Через три месяца. Сребрянка, декабрь. Мороз, снег по колено.
Мирослава выписалась из больницы. Рана зажила, оставив странный шрам — не круг, не овал, а след от четырёх когтей. Она перестала принимать пациентов с сыпью — таких больше не было. Рыжий кот без уха больше не появлялся. Амбар сожгли по совету Аграфены, пепел развеяли над болотом.
Она уезжает сегодня. «Шкода» заведена, вещи упакованы.
У порога стоит Вера Степановна, курит.
— У Стаса круги сошли через неделю, — говорит фельдшер. — Лере пришлось делать лазерную шлифовку лица. Дроздов помер. Но не от лишая — сердце. Аграфена говорит, что он сам попросил кота войти. Очень скучал по жене.
— Я не буду по вам скучать, — говорит Мирослава. Это ложь.
— И правильно, — Вера улыбается. — У вас в городе квартира, работа. Только вы мне вот что скажите, доктор. — Она приближается. — У вас на шее, под воротником, нет случайно… розового пятнышка? Кругленького?
Мирослава машинально трогает шею. Нет. Чисто. Она улыбается.
— Нет, Вера Степановна. Всё прошло. Спасибо.
Она садится в машину. Заводит. В зеркале заднего вида — посёлок, заснеженные крыши, столбы с оборванными проводами. И на крыше амбулатории — силуэт. Тёмный, неподвижный. Мирослава щурится — снегопад, не разглядеть.
Нажимает газ.
В машине тепло. Она включает печку на полную. И вдруг — за ухом — щекотка. Как будто кто-то маленький, тёплый трётся мордой.
— Не сейчас, — тихо говорит она. Потом добавляет, улыбаясь краем губ: — Спи пока.
В зеркале на пассажирском сиденье никого нет. Но подголовник слегка промят. И на чёрной обивке — несколько рыжих волосков.
Мирослава включает приёмник. Оттуда — помехи. А сквозь помехи — тонкое, мурлыкающее:
— Машина тёплая. Мы поедем далеко. Я буду жить в твоей сумке. Ты будешь меня кормить. А я буду вылизывать твои раны. Их много, правда? Снаружи и внутри. Я залечу все. Потому что я — твой лишай. Твой навсегда.
Она не выключает радио. Просто ведёт машину по заснеженной дороге.
Иногда, в сумерках, если присмотреться к её тени на обочине, видно, что у тени есть два уха и хвост.
Конец.
