2002 год пришёл в Луизиану незаметно, без фанфар, просто наступил январь, потом февраль, а там и март, и весна уже стояла на пороге, но болота этого не замечали — для них время текло иначе, медленно, как вода в затоне, где никогда не было течения. Раст Коул сидел в своём кабинете в участке, окружённый коробками с документами, которые он затребовал из архивов трёх округов, и пил холодный кофе. На столе перед ним лежали папки с делами о пропавших без вести за последние десять лет. Он разложил их в хронологическом порядке и уже несколько дней, почти без сна, сравнивал, сопоставлял, искал закономерности. И закономерности были.
Пять имён. Пять детей — девочки от семи до двенадцати лет, все из неблагополучных семей, все пропали в разных округах, но с одним общим знаменателем. Все они посещали школы, спонсируемые фондами преподобного Билли Ли Таттла. «Свет пути». «Уэллспринг». «Новая надежда». Названия были разными, но суть — одна: благотворительные программы для сельских районов, где государственное образование трещало по швам. Школы, где учили не только чтению и математике, но и, судя по всему, чему-то ещё. Чему-то, о чём никто не говорил вслух.
Коул снял очки, протёр глаза и снова надел. Он знал, что начальство не одобрит. Ему уже намекнули — мягко, но настойчиво, — что дело Лэнг закрыто, что Леду мёртв, что не стоит ворошить прошлое. Но он не мог остановиться. Потому что где-то там, за этими бумагами, за этими именами, лежала правда, которую кто-то очень хотел похоронить.
Джоэля Терьо он разыскал в трейлерном парке на окраине Кроули. Бывший проповедник выглядел хуже, чем в девяносто пятом: одежда висела на нём мешком, лицо осунулось, а глаза, некогда горевшие пусть и слабым, но светом, теперь были тусклыми, как запотевшее стекло. От него пахло дешёвым виски и чем-то кислым. Он сидел на продавленном кресле перед своим трейлером, держа в руке банку пива, хотя было ещё утро, и смотрел, как Коул подходит по гравийной дорожке.
— Я больше не проповедую, — сказал он вместо приветствия. — И в церковь не хожу. Если вы по этому поводу, зря приехали.
— Я не по этому поводу, — ответил Коул, останавливаясь в нескольких шагах. — Я хочу поговорить о школе «Уэллспринг».
Лицо Терьо дрогнуло. Он отвёл взгляд, сделал долгий глоток и вытер губы рукавом.
— Это старая история. Я уже рассказывал вам всё, что знал.
— Не всё, — Коул присел на корточки перед ним, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Я читал архивы. Вы учились в семинарии при колледже Таттлов. Вы были одним из лучших студентов, пока не ушли. Почему вы ушли, пастор?
Терьо долго молчал. Где-то вдалеке залаяла собака. Потом он заговорил, и его голос был тихим, как шелест сухих листьев.
— Нас учили, что вера — это щит. Что служение Господу — высшая награда. Но в семинарии творились вещи, о которых не говорят в церквях. Молодые мальчики, которые приезжали из бедных семей, — им обещали образование, духовное наставничество, помощь в поступлении в колледж. И некоторые из них… получали нечто иное.
— Сексуальное насилие?
— Да, — выдохнул Терьо, и это слово, казалось, стоило ему огромных усилий. — Я пытался сообщить. Мне сказали молчать. Сказали, что если я открою рот, меня уничтожат. Что Таттлы — слишком влиятельная семья, и никто не станет меня слушать. А в девяносто пятом, после того как вы с Хартом допросили меня, ко мне пришли люди. Они не угрожали прямо, но я понял. Я понял, что если я скажу хоть слово, со мной случится несчастье. Поэтому я замолчал.
— А сейчас? — спросил Коул. — Сейчас вы готовы говорить?
Терьо поднял на него глаза, и в них впервые за долгое время мелькнуло что-то похожее на искру.
— А зачем? Кто мне поверит? Спившийся проповедник из трейлерного парка против самого Таттла? Меня просто вышвырнут на помойку.
— Я вам верю, — спокойно ответил Коул.
После разговора с Терьо Коул отправился в психиатрическую больницу Святого Иосифа. Там, в палате с мягкими стенами, под постоянным наблюдением, содержалась Келли — та самая девочка, которую они с Хартом нашли в трейлере Леду семь лет назад. Сейчас ей было четырнадцать. Она сидела на койке, раскачиваясь взад-вперёд и напевая что-то без слов, и её глаза смотрели куда-то в пустоту.
— Здравствуй, Келли, — сказал Коул, садясь на стул напротив. — Ты меня помнишь?
Она не ответила, но раскачивание прекратилось.
— Я хочу спросить тебя о том дне. О том человеке, который тебя забрал. Кроме Леду, был ещё кто-то? Третий?
Келли перестала напевать. Её лицо исказилось, пальцы вцепились в край койки.
— Он был большой, — прошептала она. — Очень большой. И у него были шрамы. Не на руках. На лице. Как будто кто-то нарисовал ему на лице картинки.
— Какие картинки?
— Звёзды. И ещё спирали. И когда он улыбался, они двигались.
— Он улыбался?
— Да. Он всё время улыбался. Даже когда… — она запнулась, и её глаза наполнились ужасом. — Даже когда трогал меня. Он говорил, что Король ждёт. Что я стану его невестой. Что это большая честь.
— Его лицо, — тихо, но настойчиво произнёс Коул. — Ты можешь описать его лицо?
И тут Келли закричала. Этот крик был таким пронзительным, таким полным первобытного ужаса, что Коул отшатнулся. В палату вбежали санитары, её схватили, начали вводить успокоительное. Коула вытолкали в коридор, но он успел увидеть, как она, уже теряя сознание, продолжала шептать одно и то же слово: «Шрамы, шрамы, шрамы…»
Он знал, кто был этим человеком. Эррол Чайлдресс. Но Чайлдресс был мёртв — застрелен при задержании. Однако где-то за ним стояли другие. И Коул должен был их найти.
Встреча с преподобным Таттлом произошла в его кабинете, обставленном дорогой мебелью и заставленном фотографиями с губернаторами, сенаторами и епископами. Таттл был сама любезность: предложил чаю, спросил о здоровье, о службе. Но Коул не был настроен на светскую беседу.
— Расскажите мне о «Уэллспринг», — сказал он, отказываясь от чая.
— Прекрасная программа, — широко улыбнулся Таттл. — Мы помогали сельским школам, обеспечивали их учебниками, оборудованием, иногда — преподавателями. Я очень гордился этой инициативой. К сожалению, пришлось закрыть её несколько лет назад из-за недостатка финансирования.
— А также из-за обвинений в растлении малолетних?
Улыбка Таттла стала чуть менее широкой.
— Простите?
— Я говорил с Джоэлем Терьо. И с другими. В ваших школах происходили вещи, которые вы не могли не замечать. И я думаю, что вы не просто замечали. Я думаю, вы знали.
Таттл откинулся в кресле и смерил Коула холодным взглядом.
— Детектив, я понимаю, что вы выполняете свою работу. Но позвольте мне дать вам совет. Не лезьте туда, куда вас не просят. Некоторые двери лучше не открывать.
— Я открыл достаточно дверей, — спокойно ответил Коул. — И за каждой была грязь.
На следующий день в участок поступила жалоба от преподобного Таттла. В ней утверждалось, что детектив Коул «угрожал и запугивал» его во время разговора. Начальник вызвал Коула в кабинет и сообщил, что тот отстранён от расследования.
— Ты что, с ума сошёл? — орал лейтенант, багровея лицом. — Таттл — один из самых влиятельных людей в штате! Ты понимаешь, что он может нас всех уволить?
— Это доказывает его вину, — спокойно ответил Коул. — Невиновному человеку незачем лгать.
— Вон из моего кабинета, Коул. И не лезь больше в это дело.
Коул вышел. Но он знал, что не остановится. Потому что правда была уже близко. Потому что тьма, которую он преследовал столько лет, начала принимать очертания.
Пока Коул воевал с начальством, Марти Харт вёл свою собственную войну. С самим собой. С Мэгги. С тем, что осталось от его брака. И с Бет.
Бет была той самой девочкой, которую он допрашивал в девяносто пятом в ходе расследования дела Доры Лэнг. Тогда она была малолетней проституткой, напуганной и дерзкой одновременно. Сейчас ей было двадцать три, она работала официанткой в баре у шоссе и носила короткие юбки и блузки с глубоким вырезом. Марти встретил её случайно, когда заехал выпить после очередной ссоры с Мэгги. Одно слово за другим, один взгляд за другим — и вот он уже в её постели, и весь мир сжимается до размеров этой душной комнаты с продавленным матрасом и запахом дешёвых духов.
Это не было любовью. Это было даже не увлечением. Это было бегством — от Мэгги, от Одри с её выходками, от самого себя. Но бегство, как всегда, оказалось временным.
Мэгги узнала. Она нашла в его телефоне фотографию Бет — та прислала её в видеоигривом порыве, даже не думая о последствиях. Мэгги ничего не сказала мужу. Вместо этого она села в машину и поехала к Коулу.
Раст был дома — редкий случай. Он открыл дверь, увидел Мэгги и всё понял по её лицу. Она вошла, не спрашивая разрешения, села на его продавленный диван и заплакала. Он не утешал её — просто сидел рядом и молчал.
— Я больше не могу, — сказала она наконец. — Я так устала.
— Я знаю, — ответил он.
А потом случилось то, чего никто из них не ожидал. Мэгги подняла голову, посмотрела на Раста долгим, странным взглядом и потянулась к нему. Он не отстранился. В тот момент оба они были сломлены и одиноки, и их тела нашли друг в друге то, чего не могли найти в словах.
После, когда они лежали в темноте, Мэгги сказала:
— Это не было любовью. Это был способ. Способ избавиться от него. Способ сделать ему так же больно, как он сделал мне.
Коул сел на кровати. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас было искажено гневом.
— Ты использовала меня. Ты использовала меня, чтобы отомстить своему мужу.
— Ты сам согласился, — тихо ответила она.
— Убирайся, — сказал он, и в его голосе зазвенела сталь. — Убирайся из моего дома.
Мэгги ушла. Через несколько дней она рассказала Харту. Не сразу, не вдруг — но рассказала. И Харт, узнав, что его напарник, его друг, человек, которому он доверял больше всех на свете, спал с его женой, взорвался.
Они столкнулись на парковке полицейского участка. Харт выскочил из машины, подлетел к Коулу и ударил его — сильно, в челюсть, так что тот пошатнулся.
— Ты! Ты, святоша, ты, праведник! — кричал он, и его голос срывался. — Ты осуждал меня, а сам!
Коул не отвечал. Он стоял, вытирая кровь с разбитой губы, и смотрел на Харта с выражением, которое тот не мог понять. Это не была злоба. Это не была ненависть. Это была бесконечная, всепоглощающая усталость.
— Я увольняюсь, — сказал он наконец. — С меня хватит. С тебя. С этого города. Со всего.
Он развернулся и ушёл. Харт смотрел ему вслед, и его кулаки всё ещё были сжаты, но внутри уже что-то рушилось.
Прошло десять лет. 2012 год. Детективы Папания и Гилбо сидели в гостиной красивого дома в пригороде, напротив женщины, которую звали Мэгги, но теперь у неё была другая фамилия — она снова вышла замуж. Она выглядела спокойной, собранной, и на её лице не было и следа той боли, которую она пережила годы назад.
— Мэгги, — начал Папания, — мы хотели бы задать вам несколько вопросов о вашем бывшем муже и о детективе Коуле.
— Задавайте, — ответила она, поправляя складку на юбке.
— Есть версия, что именно Коул был причастен к убийствам, которые расследовал. Что он манипулировал Хартом, подталкивал его к нужным выводам, и что на самом деле он сам…
— Это бред, — резко перебила Мэгги. — Я знаю Раста Коула. Он не способен на такое. Он честный человек. Гораздо более честный, чем большинство из тех, кого я встречала в своей жизни.
— Но ваш развод с Хартом…
— Мой развод с Хартом никак не связан с Коулом. Мы с Марти развелись, потому что он не мог перестать изменять мне. Это всё.
Позже, в тот же день, Харт сидел в своей квартире — одинокой, холостяцкой, с голыми стенами и пустыми бутылками в углу. Папания и Гилбо пришли к нему и снова начали задавать вопросы. И снова всплыло имя Таттла. И снова они предположили, что Коул мог убить преподобного в 2010 году, когда тот умер при загадочных обстоятельствах.
— Вы что, серьёзно? — Харт вскочил со стула. — Раст не убивал Таттла. Он хотел, чтобы тот предстал перед судом. А если бы он хотел его убить, он бы сделал это задолго до 2010 года. И, поверьте мне, никто бы никогда не нашёл тела.
— Тогда почему он исчез? Почему уволился?
— Потому что он пытался бороться, а все вокруг ему мешали! — Харт повысил голос. — И я в том числе! Я, который должен был быть его напарником! Я был занят своими проблемами, своими изменами, своей ревностью, вместо того чтобы помочь ему! И теперь вы приходите сюда и рассказываете мне, что он — убийца? Вы хоть понимаете, насколько это нелепо?
Детективы переглянулись.
— Мистер Харт, мы просто пытаемся разобраться.
— А я пытаюсь дожить свою жизнь, — отрезал Харт. — Разговор окончен.
Он выехал на шоссе, даже не зная, куда едет. Просто гнал по пустой дороге, сжимая руль, и мысли его путались. А потом в зеркале заднего вида он увидел фары. Чёрный седан, старый, потрёпанный, но знакомый до боли. Седан остановился, и из него вышел Раст Коул.
Он почти не изменился — постарел, конечно, поседел сильнее, но держался так же прямо. Он подошёл к машине Харта и постучал в окно.
— Марти.
Харт опустил стекло. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.
— Давно не виделись, — сказал наконец Харт.
— Десять лет, — кивнул Коул. — Я подумал, может, выпьем? Поговорим.
Харт долго молчал. Потом кивнул.
— Ладно. Поехали за мной.
Когда Коул сел в свою машину и завёл мотор, Харт открыл бардачок. Там лежал револьвер. Он взял его, проверил барабан, зарядил. Не потому, что собирался стрелять. А потому, что больше не знал, кому можно верить. Даже себе.
Две машины выехали на шоссе и растворились в ночи. Где-то далеко, за болотами, горели огни нефтяных вышек. И где-то там, в темноте, всё ещё ждал Король. Но это уже совсем другая история.
