В гостиной дома на Персиковой улице висела тишина, густая и липкая, словно патока, которую Скарлетт мешала ложкой, пытаясь забыться в кулинарных хлопотах. Пальцы её дрожали, когда она бесцельно переставляла фарфоровые статуэтки с места на место — будто пыталась собрать осколки своей жизни, разлетевшиеся вдребезги в тот самый миг, когда Эшли надел ей на палец кольцо. Теперь женщина уже четко осознавала, насколько ошибочным было ее стремление связать судьбу с изящным, вежливым, но равнодушным и беспомощным в борьбе с житейскими неурядицами мистером Уилксом. И сейчас она откровенно говорила об этом с человеком, любви к которому не осознавала на протяжении долгих лет.
«Я была слепа, Ретт», — её голос сорвался, как старая струна на гитаре, что держала строй слишком долго. — «Я приняла мираж за оазис, приняла тень за дерево, под которым можно укрыться от бури».
Ретт стоял у камина, его профиль вырезался из полумрака, словно кремень из скалы — твердый, несокрушимый, но с трещиной, через которую пробивался свет прежней любви. Он молчал, и это молчание жгло её кожу острее, чем слова.
Скарлетт подошла ближе, и юбки её шуршали, как осенние листья, когда ветер собирает их в погребальный костёр. «Я думала, что любовь — это битва, которую нужно выиграть. Что Эшли — это знамя, за которое стоит умереть. А оказалось… оказалось, что я воевала с собственным отражением в замерзшем пруду».
Она коснулась его рукава — и Ретт вздрогнул, будто её пальцы были раскаленным железом. «Ты был ветром, что гнул меня, но не ломал. Ты был штормом, что вырывал с корнем мои иллюзии. А я… я искала покой в чужой тени, не замечая, что солнце — вот оно, рядом, жжет меня своим презрением и любовью».
Ретт наконец повернулся. В его глазах плескалась ярость, смешанная с горечью — как виски, в который плеснули слезы. «Ты осознала свою ошибку, дорогая? Поздравляю. Знаешь, что самое горькое в истине? Она приходит всегда после бала, когда маска уже приросла к лицу».
«Я не прошу прощения, — её голос зазвенел, как разбитое стекло, — я не прошу тебя вернуться. Я просто хочу, чтобы ты знал: я наконец-то вижу. Вижу, что ты был моей землей, а я напрасно искала рая в облаках. Что ты был моей водой, а я умирала от жажды, глядя на морской прибой».
Батлер лишь печально усмехнулся — и эта усмешка разрезала воздух острее ножа. «Слишком поздно, моя дорогая. Слишком поздно. Ты разбила сердце, которое билось только для тебя, и теперь собираешь осколки, надеясь склеить их своим запоздалым прозрением. Но время — это река, в которую нельзя войти дважды. Ничего уже нельзя вернуть, Скарлетт, пойми, пожалуйста».
«Я знаю», — с огромной душевной болью прошептала Скарлетт, и впервые за многие годы слеза скатилась по её щеке, как последняя капля дождя перед засухой. — «Я знаю, что заслужила каждую минуту своего нынешнего ада. Но я хотела, чтобы ты услышал. Чтобы ты знал: я наконец-то прозрела. И это самое страшное проклятие — видеть все ясно, когда уже нечего спасать».
Ретт шагнул к двери, и каждый его шаг отдавался в груди Скарлетт эхом разбитых надежд. У порога он обернулся: «Ты всегда хотела быть королевой, Скарлетт. Но королева без королевства — всего лишь нищая с короной на голове. Прощай навсегда».
Дверь захлопнулась, и в комнате остался лишь запах сигарного дыма и призрак рухнувшей любви. Но через несколько минут Скарлетт приняла решение бороться за себя, за свое счастье и за капитана Батлера, помня, что никогда не отступала перед трудностями. Теперь Скарлетт четко понимала, что ей на самом деле необходимо в жизни, и была готова вновь броситься в бой со всем миром, как уже не раз случалось ранее. Женщина поверила, что рано или поздно обязательно вернет себе любовь Ретта, и твердым шагом вышла из комнаты.
