Как ёжик нашёл дорогу домой по звёздам
В одном очень старом, дремучем лесу, где сосны подпирают макушками облака, а папоротники по утрам прячут в своих листьях холодную росу, жил-был маленький ёжик по имени Тишка.
Шубка у Тишки была колючая, но мягкая, нос — любопытный и всегда влажный, а лапки — быстрые и цепкие. Больше всего на свете Тишка любил две вещи: искать грибы под корнями старых дубов и смотреть на ночное небо.
Днём лес был понятным и уютным. Вот тропинка, посыпанная мягкой хвоей, ведущая к ручью. Вот старый пень, на котором по вечерам любит барабанить дятел. Вот его собственная уютная норка под вывернутым корнем вековой ели, где пахнет сухими листьями, мятой и чуть-чуть — прошлогодними яблоками, которые Тишка по осени натаскал про запас.
Но когда солнце опускалось за дальний холм, а на бархатное небо высыпали первые, самые смелые звёзды, лес преображался. Дневные звуки стихали. Замолкали хлопотливые сороки, прятались в дупла белки. Зато начиналась другая, таинственная жизнь. Вылетал на охоту старый Филин, чей голос напоминал скрип несмазанной двери. Начинали свой концерт лягушки на дальнем болоте. И зажигались звёзды.
Тишка забирался на свой любимый пригорок, поросший мягким мхом, ложился на спину, подминал под себя колючки, чтобы они не кололи спину, и смотрел вверх.
— Бабушка, а что это? — спрашивал он, когда был совсем крохой, тыкаясь носом в небо. Старая ежиха, его бабушка, поправляла очки, сплетённые из паутины, и говорила скрипучим, добрым голосом: — Это, внучек, Большая небесная поляна. А блестящие точки на ней — это светлячки, которые забрались так высоко, что не могут спуститься. Они указывают путь тем, кто потерялся.
Тишка запомнил это на всю жизнь. Он знал почти все созвездия. Вот это, похожее на ковшик, из которого так удобно было бы пить росу, — Большая Лесная Ложка. А рядом с ней — Маленькая. А вон то, вытянутое и мерцающее, словно след от пробежавшей по небу белки — Млечный Путь.
Тишка мечтал однажды полететь туда, наверх, и узнать, из чего сделаны звёзды. Он думал, что они наверняка хрустальные и очень холодные, как льдинки в глубоком омуте.
Однажды в конце августа в лесу случился Праздник Спелых Ягод. Все звери собрались на большой Солнечной поляне. Медведь Михал Потапыч принёс огромный туес липового мёда. Зайцы натаскали свежей морковки. Белки расщелкали гору кедровых орешков. А Тишка, как самый маленький, но самый проворный, отвечал за десерт — он собрал полное лукошко спелой, сизой черники и душистой земляники.
Праздник удался на славу. Они пели песни, водили хороводы вокруг старого дуба, и Тишка так увлёкся, прыгая через поваленное бревно с молодой лисичкой Алисой, что совсем забыл о времени.
Когда он спохватился, на поляне уже никого не было. Солнце давно село. Небо стало густым, фиолетовым, и на нём уже вовсю горели звёзды.
Тишка схватил своё пустое лукошко и побежал по тропинке. Но в темноте всё выглядело иначе. Сосны казались великанами, протягивающими к нему свои лапы. Коряга, через которую он днём легко перепрыгивал, теперь выглядела как спящий леший.
Ёжик бежал и бежал, а знакомого вывернутого корня всё не было. — Кажется, я заблудился, — тихо пискнул Тишка и остановился.
Ему стало очень страшно. Лапки задрожали, а нос, обычно влажный и тёплый, стал холодным. Вокруг стояла густая, звенящая тишина, которую нарушал только треск сухой ветки где-то вдалеке. Тишке показалось, что это хрустит веткой сам Старый Леший, который выходит по ночам путать тропинки.
Тишка сел под куст шиповника и свернулся в тугой клубок, выставив во все стороны свои иголки. — Не бойся, — прошептал он сам себе. — Бабушка говорила, что звёзды указывают путь.
Он осторожно высунул нос, потом один глаз, а потом и вовсе развернулся. Прямо над ним, в самом зените, висела удивительно яркая звезда. Она мерцала не белым, а мягким зеленоватым светом, словно кто-то на небе зажёг маленький фонарик.
— Если я буду идти так, чтобы эта звезда всегда была прямо передо мной, — решил Тишка, — то она обязательно приведёт меня куда-нибудь.
Он поправил колючки, перехватил поудобнее лукошко и пошёл.
Идти было трудно. Корни деревьев цеплялись за лапки. Низкие ветки норовили стащить с головы воображаемую шапку. Один раз Тишка чуть не угодил в барсучью нору, провалившись в неё по самый живот. Он выбрался, отряхнулся и снова посмотрел на небо. Зелёная звезда светила ровно там же, где и минуту назад. Это придало ёжику смелости.
Вскоре лес стал редеть. Под лапками зашуршал не мягкий мох, а жёсткий песок и мелкие камешки. Вместо запаха хвои и грибов потянуло свежестью и запахом мокрых сетей.
Тишка вышел к реке.
Она была широкой и тёмной. Вода в ней казалась чёрным стеклом, в котором отражались перевёрнутые звёзды. На том берегу, далеко-далеко, Тишка увидел слабое, тёплое жёлтое пятнышко. Это светилось окошко его норки. Мама, наверное, уже зажгла их старый грибной фонарик и теперь волнуется, в десятый раз накрывая на стол ужин.
Но как перебраться через реку? Моста поблизости не было. Плавать Тишка не умел — его иголки сразу намокали и тянули ко дну, как тяжёлые камни.
Ёжик сел на берегу и горько заплакал. Его тихие всхлипывания смешивались с плеском воды.
— Эй! Кто тут сырость разводит? — раздался вдруг скрипучий голос прямо над его головой.
Тишка поднял голову. На толстой иве, склонившейся над водой, сидела большая серая птица. В темноте она казалась просто бесформенным комком перьев, но когда она повернула голову, блеснули два огромных жёлтых глаза. Это был Филин.
Тишка от страха снова свернулся в клубок. Филин в лесу считался птицей строгой и нелюдимой. Говорили, что он уносит к себе в дупло блестящие пуговицы и не любит, когда его беспокоят.
— Не бойся, колючий, — проворчал Филин, переступая с лапы на лапу. — Я сегодня уже поужинал, мыши мне хватит. Чего ревёшь? И почему ты весь в репьях, а от тебя пахнет земляникой? Праздник был? — Был, — пискнул Тишка, чуть-чуть приоткрывая иголки. — Я чернику собирал. А теперь заблудился. Мне домой надо, на ту сторону. А плавать я не умею. — Это потому, что ты всё время смотришь под ноги, — важно сказал Филин. — А под ногами в лесу только корни да мышиные норы. Смотреть надо наверх.
Он расправил огромные крылья. Раздался тихий свист рассекаемого воздуха. — Я могу перенести тебя. Хватайся за перья на моей спине, только не за хвост, а то я обижусь.
Тишка никогда не летал. Его сердце забилось так сильно, что, казалось, его слышно на том берегу. Он выбрался из клубка, разбежался и подпрыгнул. Филин подхватил его своими мощными, но удивительно мягкими когтями.
Они взмыли в воздух.
Ветер засвистел в иголках. Река осталась далеко внизу, превратившись в серебряную ленту. Тишка увидел лес с высоты птичьего полёта. Он оказался совсем не страшным, а похожим на тёмный бархатный ковёр, по которому кто-то рассыпал светлячков.
— Смотри, — прокричал Филин, поворачивая голову. — Видишь вон ту кривую сосну, что склонилась к воде, как старушка? А за ней — три берёзы, стоящие в ряд? Тебе туда. Опускаю!
Филин мягко приземлился на песчаный пляж. — Спасибо, дедушка Филин! — крикнул Тишка. — Вы очень добрый! — Я суровый, — буркнул Филин, но в его жёлтых глазах мелькнула усмешка. — Просто у меня бессонница. И не шляйся по ночам, ёж. Ночью лес для тех, у кого глаза на макушке.
И он бесшумно растворился в темноте.
Тишка огляделся. Филин высадил его правильно. Вот она, кривая сосна-старушка. Вот три берёзы. До дома оставалось совсем чуть-чуть, пройти через заросли папоротника.
Но тут случилось непредвиденное.
Из кустов орешника, тяжело переваливаясь, вышел старый Барсук. Он был глуховат, подслеповат и очень сердит по утрам и вечерам. — Ага! — пробасил Барсук, загородив тропинку своим полосатым телом. — Кто тут шастает по моему участку? Нарушаешь ночной покой!
Тишка прижался к земле. Барсук был в десять раз больше него. — Простите, дядюшка Барсук, — пропищал ёжик. — Я не хотел. Я просто иду домой. Я заблудился. — Заблудился он, — проворчал Барсук, но голос его стал чуть мягче. — Все вы тут блудите. Небось, на Ягодном празднике живот набивал, пока я коренья целебные собирал? Ну-ка, иди сюда.
Барсук схватил Тишку за шкирку своими сильными лапами и поднёс к самому носу. — Тишка? — удивился он. — Михал Потапыча внучатый племянник? Эх, горе-колючее. Мать-то, поди, с ума сходит. Иди за мной, я тебя тайной тропой проведу, мимо крапивы. А то вон, весь искололся.
Барсук довёл ёжика до самого края своего участка, до старого плетня, за которым начинались знакомые места. — Дальше сам, — сказал он. — И в следующий раз, как темнеть начнёт, сиди дома. Чай с малиной пей. Понял? — Понял! — радостно ответил Тишка. — Спасибо вам огромное!
Он выбежал на знакомую полянку. Вот старый пень. Вот муравейник, похожий на тёмный замок. А вот и она — родная ель! А под ней — вывернутый корень. А из-под корня струится самый уютный, самый вкусный запах на свете — запах печёных грибов и горячего чая.
Тишка подбежал к норе и тихонько фыркнул: — Мама? Я вернулся.
Внутри послышалась возня, и в проходе показалась его мама. Она была без очков, глаза её были красными от слёз, но увидев Тишку, она только всплеснула лапками: — Ах ты, бродяга! Я уже хотела Филина на поиски посылать! Где ты был? Весь в тине, в репьях, нос холодный!
— Я на реке был, — начал рассказывать Тишка, пока мама вела его внутрь, вытирала мокрым лопухом лапки и поила тёплым чаем с мёдом. — Я шёл по звезде. По такой, знаешь, зелёной. А потом меня Филин перевёз, потому что мостов нет. А потом меня Барсук отругал, но показал короткую дорогу.
Мама покачала головой, налила ему полную тарелку грибного супа и укрыла самым тёплым пуховым одеялом из мышиного мха. — Звёзды, говоришь? — улыбнулась она. — Это они могут. Небесная поляна, она своих в беде не бросает. Спи, путешественник.
Тишка съел суп, зевнул так, что чуть не вывернул челюсть, и свернулся калачиком. Сквозь сон он слышал, как мама тихонько вздыхает рядом, как во дворе поёт свою песню сверчок, и как высоко-высоко в чёрном небе мерцают миллионы хрустальных льдинок.
Он знал, что завтра снова пойдёт на поляну. Но теперь он будет смотреть не только под ноги, где растут грибы, но и наверх. Ведь там, на Большой небесной поляне, у него теперь есть свой зелёный маяк, который никогда не даст заблудиться.
