Впервые за много лет Сихок ощутил настоящий утренний холод. Не тот стерильно-кондиционированный, который поддерживался невидимыми системами жизнеобеспечения, а пронизывающий, влажный холодок, заползающий под больничную пижаму. Вчера, во время плановой трансляции завтрака, он вдруг остановился, глядя в свою чашку с идеально подогретым соевым латте, и произнёс вслух то, что не предназначалось для эфира: «Я знаю, что это всё ненастоящее». Через семнадцать минут его вывели из павильона. Без объяснений, без фанфар. Просто погасили свет в его гостиной и открыли дверь, которую он никогда раньше не замечал в стене за книжным шкафом.
Труман Бёрбанк, как его знали зрители по всему миру, на самом деле никогда не существовал. Не было ни страхующей компании, ни поддельного детства в прибрежном городке Сихейвен. Был только проект «Генезис» — сложнейшая архитектура из спутниковых ретрансляторов, купольных экранов и тридцати тысяч скрытых камер. Был Сихок — двадцатидевятилетний мужчина, чей генетический материал когда-то купили на чёрном рынке эмбриональных тканей, а сознание с младенчества формировалось в искусственно созданной среде. Шоу, которое транслировалось на двести двадцать стран, было единственной реальностью, которую он знал. До вчерашнего дня.
Сейчас он стоял у пыльного окна реабилитационного центра, расположенного где-то в промышленной зоне пригорода Лос-Анджелеса, и смотрел на облетевший клён во дворе. Настоящее дерево. Настоящий ветер колышет его голые ветви. В павильоне тоже был клён — синтетический, с листьями, запрограммированными на изменение цвета строго по расписанию. Этот же — живой, беспорядочный, обречённый сбрасывать листву перед зимой, а не когда того требовал производственный график.
— Сихок. — Женский голос за спиной принадлежал доктору Накамуре, ведущему нейропсихологу адаптационной программы. — Вам нужно принять утреннюю дозу стабилизаторов.
Он обернулся. Доктор Накамура держала пластиковый стаканчик с водой и две таблетки на ладони. Её лицо было настоящим — в отличие от «Мерил», его телевизионной жены, которую играла профессиональная актриса под именем Ханна Гилл. Настоящие люди, понял Сихок, двигаются иначе. Их микромимика не откалибрована под широкоугольные объективы. Они могут стоять неудобно, не «выстраивая кадр» своим телом.
— Расскажите мне о проекте, — попросил он, игнорируя таблетки. — Я не Труман. Я хочу знать, кто я на самом деле.
Доктор Накамура вздохнула и поставила стаканчик на подоконник. За те полгода, что она работала с «выпускниками» — так бюрократический язык корпорации «ОмниМедиа» обозначал извлечённых из павильона субъектов, — она ещё не встречала настолько спокойного пациента. Обычно наступала кататония, острейшая дезориентация, попытки суицида. Сихок же вёл себя так, словно десятилетиями ждал этого пробуждения.
— Вы — не Труман, это правда, — начала она, садясь на стул напротив. — Но вы и не подопытное животное, как могут утверждать некоторые журналисты. Ваш случай уникален. Корпорация «ОмниМедиа» в конце девяностых годов получила разрешение на закрытый эксперимент по моделированию социальной адаптации в полностью контролируемой среде. Изначально планировалось создать серию модульных поселений для колонизации Марса. Им нужен был человек, который вырастет, не зная о существовании внешнего мира, чтобы проверить, сможет ли он функционировать, когда узнает правду.
— Значит, я просто лабораторная крыса для марсианской программы? — губы Сихока тронула горькая усмешка. — Звучит почти благородно. Но вчерашние рейтинги говорили, что «Шоу Трумана» приносит три миллиарда долларов в год от рекламы.
Доктор Накамура не стала отрицать. Она рассказала ему всё: о том, как научный проект быстро перерос в коммерческое предприятие после того, как юридический отдел выяснил, что «субъект, рождённый внутри корпоративной собственности и не зарегистрированный как гражданин какой-либо юрисдикции, не обладает правосубъектностью». О том, как сценаристы круглосуточно прописывали диалоги для сотен актёров, населявших его мир. О том, как композиторы создавали саундтрек его эмоций — тревожные скрипки при приближении «отца» к лодке, тёплые арпеджио в сценах с «матерью», пасторальные флейты для соседей.
— А человек, которого я считал отцом? Тот, что утонул во время шторма, когда мне было двенадцать? — Сихок почувствовал, как в груди поднимается знакомая тяжесть, но теперь она была иной — не печалью, вызванной сценарной потерей, а яростью из-за вопиющей манипуляции.
— Актер по имени Луис Кальдерон. Живёт во Флориде, получает роялти с каждого повтора того эпизода. Смерть вашего персонажа стала вторым по просмотрам моментом за всю историю шоу, после вашего выпускного бала.
Сихок сжал подоконник так, что побелели костяшки. Тот шторм был самой реалистичной вещью в его жизни. Тот ужас, когда волны захлёстывали лодку, та чёрная вода, сомкнувшаяся над головой «отца» — всё это было сделано при помощи гидравлических платформ, волновых генераторов и профессиональных дайверов-спасателей, которые страховали Луиса под водой. Теперь он понимал, почему любое его желание приблизиться к воде впоследствии натыкалось на лавину сценарных препятствий: боязнь актёров, «случайные» поломки автомобиля, срочные звонки с работы. Травма должна была оставаться свежей — это давало высокие рейтинги.
— А что с той женщиной, которую я любил? Сильвия? Та, что пыталась рассказать мне правду, и которую тут же «увёз на Фиджи её отец»?
— Её зовут Фэй Гарнер. Она была статистом, но сломалась и попыталась вывести вас из павильона. Корпорация подала на неё в суд за нарушение контракта. Сейчас она в реабилитационной клинике Орегона — после того инцидента у неё развилось тяжёлое посттравматическое расстройство. Она продолжает слать вам письма в почтовый ящик павильона, но сценаристы их перехватывали.
Сихок молчал почти минуту. За окном проехал грузовик. Настоящий звук двигателя, не смикшированный в студии. Не тот идеальный автомобильный гул, который звукорежиссёры накладывали на утренние сцены Сихейвена.
— Я хочу её увидеть, — сказал он наконец. — И ещё я хочу увидеть Кристофа. Или как там зовут того человека, который всем этим управлял.
Доктор Накамура поморщилась. Просьба была ожидаемой, но трудновыполнимой. Кристоф — на самом деле Гюнтер Фогель, австрийский медиа-продюсер с тремя «Эмми» — сейчас находился под следствием. После того как Сихок произнёс свои слова в прямом эфире, разразился грандиозный скандал. Конгресс инициировал слушания, международные правозащитные организации подали иски, а акции «ОмниМедиа» рухнули на шестьдесят процентов за одну торговую сессию. Фогель спешно покинул страну на частном самолёте и сейчас, по слухам, скрывался на неэкстрадируемой вилле в Монако.
— Встреча с Фэй возможна, — осторожно произнесла Накамура. — Её адвокаты уже связывались с нами. Они хотят, чтобы вы дали показания в суде — и для процесса против «ОмниМедиа», и для признания вас дееспособным лицом, имеющим право на компенсацию. Но с Фогелем… с ним всё сложнее. Он утверждает, что все действия производились в рамках закона, и что он спас вас от гораздо худшей участи.
— Спас? — Сихок резко встал. — От чего он меня спас? От реальной жизни? От свободы выбора?
— От нищеты и от голода. Ваша биологическая мать, согласно закрытым документам, была четырнадцатилетней наркозависимой из Кливленда. Она продала эмбрион за семьсот долларов, чтобы купить дозу. Без проекта «Генезис» вы, вероятнее всего, не дожили бы до рождения. А если бы и родились — попали бы в систему опеки с её приёмными семьями и статистикой самоубийств среди выпускников. Знаю, это звучит как жалкое оправдание для ваших тюремщиков, но Фогель годами использовал этот аргумент.
День проходил в разговорах и медицинских обследованиях. Врачи проверяли плотность костной ткани (она была на удивление хорошей: зарядка, которую Сихок делал по утрам под бодрую музыку, транслируемую скрытыми динамиками, на самом деле была разработана ведущими физиотерапевтами). Окулисты изучали его сетчатку — годами он смотрел на небо, которое было колоссальным LED-экраном, и специалисты хотели понять, не вызвало ли это необратимых изменений. Психиатры проводили батареи тестов. Когнитивные способности Сихока были выше средних — сценаристам требовалось, чтобы он был сообразительным, но не настолько, чтобы разгадать загадку. Его образование — школьные предметы, которые он «посещал» в декорациях, — было обширным, но поверхностным. Он знал о существовании Древнего Рима и Наполеона, но не имел понятия о Холокосте или войне во Вьетнаме. Создатели шоу тщательно фильтровали историю, не допуская в его мир травмирующих тем.
К вечеру, когда здание центра опустело и остались только дежурные медсёстры, Сихок сидел в своей палате и перелистывал настоящую газету — «Лос-Анджелес Таймс» за сегодняшнее число. Запах типографской краски вызывал у него тошноту. Вообще, почти все настоящие запахи были для него слишком резкими. В мире павильона все ароматы тщательно дозировались и ослаблялись — свежескошенной травы, океанского бриза, выпечки из булочной напротив. Реальность пахла агрессивно: автомобильными выхлопами, дезинфекцией для рук, чьим-то давно не стиранным пуховиком в вестибюле.
Он поймал себя на мысли, что скучает по «Марлону». Это открытие вызвало стыд. Марлон — его лучший друг, его шафер, его коллега по страховой компании, его партнёр по вечернему пиву. Его играл актёр Луис Колтрейн, который, как выяснилось, был самым высокооплачиваемым участником шоу, получая четыре миллиона долларов в год. Но где заканчивался Колтрейн и начинался Марлон? Дружба, которую Сихок ощущал как самую настоящую ценность своей жизни, была всего лишь сценарием и талантливой игрой. Однако чувства-то внутри Сихока были подлинными. Или нет? Может ли быть подлинной любовь к симулякру? Может ли настоящая боль возникнуть из фальшивой потери?
Стук в дверь прервал его размышления. Вошёл мужчина в дорогом, хотя и слегка помятом костюме. Ему было около шестидесяти пяти, седые волосы зачёсаны назад, взгляд цепкий и усталый одновременно.
— Сихок? Меня зовут Алан Гринберг. Я адвокат из «Гринберг, Каплан и Роуз». Мы представляем интересы пострадавших в коллективном иске против «ОмниМедиа». Можно мне пять минут вашего времени?
Сихок кивнул. Он уже понял, что в реальном мире у каждого есть свой интерес, и хорошо бы научиться ориентироваться в этих интересах.
Гринберг сел на край кровати. Достал из портфеля папку.
— Вам предстоит многое узнать о юридической стороне вашего существования. Короткая версия такова: вас не существует. У вас нет свидетельства о рождении, социального номера, водительских прав, банковского счета. С точки зрения закона, вы — движимое имущество, принадлежащее корпорации «ОмниМедиа». Тот факт, что вы сейчас находитесь в этой клинике — результат временного судебного ордера, который истекает через два месяца.
— Имущество? — переспросил Сихок. Он отложил газету и пристально посмотрел на адвоката.
— Именно. Корпорация утверждает, что разум, который они называют «Труман», является их интеллектуальной собственностью наравне со сценариями шоу и торговой маркой. Что ваши личностные качества, предпочтения, даже ваше чувство юмора были созданы командой сценаристов, психологов и продюсеров, и потому принадлежат им. Это опасный прецедент, но у них есть шансы выиграть в консервативном суде, если мы не создадим достаточно сильное общественное давление.
— Значит, я борюсь не просто за свободу, а за право вообще существовать как человек? — Сихок произнёс это тихо, но без паники. Годы жизни под взглядами камер приучили его, что любой срыв будет использован против него. Хотя камер здесь не было. Или были? Привычка к тотальной слежке заставляет сомневаться во всём.
— Мы подадим ходатайство о признании вас юридическим лицом на основании habeas corpus — классического судебного приказа о доставке личности в суд для проверки законности лишения свободы. Парадокс в том, что сначала нужно доказать, что вы — личность. У нас есть прецеденты: освобождённые рабы в девятнадцатом веке, признание прав за детьми, рождёнными в результате суррогатного материнства. Но ваш случай совершенно уникален.
Гринберг убрал папку. Он выглядел измождённым, но глаза его горели тем особым огнём, который бывает только у людей, нашедших Дело всей жизни.
— Но я пришёл сюда не только ради юридической консультации. Я хочу, чтобы вы понимали масштаб явления. Пока вы жили в своём мире, «Шоу Трумана» породило целую индустрию. Существуют подпольные студии, которые пытаются повторить эксперимент в меньшем масштабе. В Юго-Восточной Азии есть мини-городки, где держат похищенных детей для стрим-форматов. В даркнете продают «контролируемые среды» для богатых клиентов, желающих «воспитать» идеального партнёра. Ваше освобождение — это не просто личное дело. Это удар по целой парадигме.
Сихок слушал и чувствовал, как расширяется его, если можно так выразиться, картина мира. Буквально. В павильоне он видел горизонт, за которым якобы простирался залив, а на самом деле там была стена с нарисованным небом. Теперь же горизонт зла, с которым он столкнулся, тоже отодвигался всё дальше, открывая новые, пугающие масштабы.
Ночь он провёл без сна. Таблетку снотворного, заботливо оставленную медсестрой, он выбросил в унитаз. Ему нужно было думать. Его мозг, десятилетиями функционировавший в режиме пассивной обработки сценарных стимулов, теперь словно наверстывал упущенное, генерируя сотни вопросов в минуту. Кто он без камер? Без сценаристов, подсказывающих остроумные реплики через наушники актёров? Без музыки, оркеструющей его эмоции? Был ли тот эпизод на пляже, когда он впервые поцеловал «Сильвию» — Фэй — настоящим? Она говорила настоящие слова протеста против системы. Но были ли её чувства к нему настоящими, или это был просто перенос, стокгольмский синдром в условиях павильона?
Он вдруг вспомнил странную деталь. В павильоне он никогда не болел по-настоящему. Насморк, легкое недомогание — да, но не более. Сейчас он догадывался почему: каждый микроорганизм в той среде был тщательно отфильтрован. Ему никогда не делали прививок. Его иммунная система была практически девственной. Доктор Накамура предупредила, что завтра начнётся курс вакцинации — десятки уколов от болезней, которыми обычные люди переболевают в детстве. Это будет больно. Это будет частью его инициации в реальный, грязный, несовершенный мир.
Утром его разбудил не привычный голос «соседа», кричащего из-за забора приветствие, а безличный динамик клиники, объявляющий о начале завтрака. В столовой на него смотрели другие пациенты — жертвы посттравматических расстройств, люди с зависимостями, проходящие реабилитацию. Некоторые отводили глаза, встретившись с ним взглядом. Другие, наоборот, рассматривали с жадным любопытством. Он был знаменитостью, хотя никогда не хотел ею быть. Сама суть его существования заключалась в том, что он не знал о своей публичности.
Процесс вакцинации занял всё утро. Медбрат, крупный мужчина с татуировками, внезапно попросил у него автограф для своей дочери-подростка. Сихок машинально расписался «Труман», хотя уже знал, что это имя — просто бренд. Привычка, вбитая годами подписания «документов» в страховой компании.
После обеда его повезли на встречу с Фэй. Поездка через Лос-Анджелес стала для Сихока отдельным потрясением. Он никогда не был в большом городе. Сихейвен был одноэтажным, уютным, предсказуемым. Лос-Анджелес обрушился на него всем сразу: граффити на мостах, бездомные, спящие на остановках, реклама с откровенно сексуальным содержанием, полицейские сирены, запах марихуаны из открытого окна соседней машины. Всё, что продюсеры вырезали из его реальности, было здесь — хаос, уродство, но также и странная, дикая красота настоящей жизни.
Клиника в Орегоне, куда его доставили небольшим частным самолётом (оплаченным, как он позже узнал, фондом Гринберга), размещалась в бывшем монастыре. Фэй Гарнер ждала его в саду, среди клумб с поздними хризантемами. Она очень изменилась — не столько внешне, сколько по сути. Не было той лихорадочной решимости, с которой она когда-то хватала его за руку и шептала: «Всё это неправда, беги отсюда!» Перед ним сидела уставшая женщина тридцати двух лет с преждевременной сединой и подрагивающими пальцами рук.
— Труман, — сказала она и сама поправилась: — Прости, Сихок. Мне трудно называть тебя иначе.
— Для меня это имя тоже значит целую жизнь, — признался он, садясь на скамейку рядом с ней. — Ты знала, что я приду?
— Мне сказали адвокаты. Я боялась. И ждала. Знаешь, самое смешное — я ведь нанималась просто на временную подработку. Студентка театрального, нужны были деньги. Мне сказали: будешь появляться в массовке, изображать студентку колледжа на кампусе. Месячная работа. А потом я увидела тебя, настоящего… Того, кто не знает, что он в клетке. Я не могла уйти просто так.
— Ты пыталась меня спасти. Ты единственная, кто сказал правду, — Сихок взял её за руку. Прикосновение было настоящим, не предназначенным для крупного плана.
— Меня уволили, но я пыталась писать. Каждую неделю. Потом у меня начались проблемы с головой — я повсюду видела камеры. Думала, что они следят за мной, чтобы я молчала. Это называется паранойя, но угадай что? В моём случае паранойя оказалась реальностью. Частные детективы от «ОмниМедиа» действительно за мной следили.
Они проговорили до вечера, пытаясь реконструировать свои отношения — какие из них были сценарием, а какие — настоящим порывом. Это была мучительная работа, похожая на разбор завалов после войны. Но в конце, когда солнце начало садиться за сосны Орегона, Сихок почувствовал нечто новое. Не любовь в её романтическом понимании, а скорее глубокую связь с человеком, который разделил его травму. Они оба были жертвами одной машины, хоть и по разные стороны баррикад.
В самолёте на обратном пути Гринберг сообщил новость: корпорация «ОмниМедиа» предложила мировое соглашение. Они готовы признать Сихока юридическим лицом и выплатить компенсацию в размере ста пятидесяти миллионов долларов в обмен на отказ от судебного преследования и подписание соглашения о неразглашении.
— Сто пятьдесят миллионов? — Сихок усмехнулся. — Интересно, сколько они заработали за двадцать девять лет?
— По нашим оценкам — около девяноста милли…
