Тяжелые кованые ворота поместья Эшкрофт со зловещим скрежетом сомкнулись за спиной Клары, отрезая ее от остального мира. Холодный осенний ветер гнал по раскисшей дороге желтые листья, а впереди, сквозь густой свинцовый туман, вырисовывался силуэт мрачного особняка. Его высокие стрельчатые окна смотрели на прибывший экипаж с безразличием древнего каменного божества. Кларе Эванс было двадцать два года, всё ее имущество умещалось в одном потертом саквояже, а единственным капиталом были блестящее образование и отчаянная гордость. Оставшись сиротой после разорения отца, она приняла единственно возможное для девушки ее положения решение — стала гувернанткой.
Внутри Эшкрофт пах пчелиным воском, увядающими хризантемами и застарелой, въевшейся в стены скорбью. Экономка, сухая и строгая миссис Блэк, провела Клару по бесконечным коридорам, чеканя правила дома, словно зачитывала приговор. Гувернантке надлежало заниматься воспитанием семилетней мисс Амелии, племянницы хозяина. Девочка не разговаривала уже два года, с тех пор как трагически погибли ее родители. А что касалось самого хозяина поместья, лорда Габриэля Эшкрофта, правило было только одно: никогда не беспокоить его, не искать с ним встреч и опускать глаза, если их пути случайно пересекутся.
Клара познакомилась со своей воспитанницей в тот же вечер. Амелия оказалась бледным, похожим на призрака ребенком с огромными, испуганными глазами. Она забилась в угол дивана и смотрела на новую гувернантку с затравленным недоверием. Клара не стала сюсюкать или требовать немедленного послушания. Она просто села на ковер у камина, достала из саквояжа блокнот и угольный карандаш, и начала рисовать. Штрих за штрихом на бумаге появлялся пушистый щенок. Через час Амелия бесшумно сползла с дивана, подошла к Кларе и неуверенно коснулась рисунка маленьким пальчиком. Это была первая, крошечная победа.
С лордом Эшкрофтом она столкнулась лишь на исходе второй недели.
Была глубокая ночь. Клара, страдавшая от бессонницы, спустилась в библиотеку — единственное место в этом склепе, которое казалось ей живым. Помещение освещалось лишь тусклым светом тлеющих в огромном камине поленьев. Она поднялась на стремянку, чтобы достать томик греческой философии, когда из глубокого кожаного кресла, скрытого в тени, раздался голос.
— Вы находите Аристотеля подходящим чтением для молодой девицы перед сном, мисс Эванс?
Голос был низким, вибрирующим, с легкой, почти неуловимой хрипотцой, от которой по позвоночнику Клары пробежал холодок. Она замерла на стремянке, а затем медленно обернулась. В полумраке она видела лишь контуры его фигуры. Лорд Габриэль Эшкрофт оказался высоким мужчиной с резкими, аристократичными чертами лица. Его темные волосы были в беспорядке, а белая рубашка расстегнута на несколько пуговиц. В одной руке он держал стакан с недопитым бренди. От него исходила аура тяжелой, подавляющей власти и глубокой, темной усталости.
Клара не опустила глаз, как велела экономка. Она крепче прижала к груди пыльный том и вздернула подбородок.
— Я нахожу Аристотеля подходящим чтением для любого ума, милорд, независимо от пола или времени суток. Ум не знает ни сословий, ни часов.
Габриэль медленно поднялся из кресла. Он шагнул в полосу света, и Клара впервые смогла разглядеть его лицо. Оно было поразительно красивым, но эту красоту отравляло выражение циничной насмешки. На его левой скуле виднелся тонкий, побледневший шрам.
— Как самонадеянно для наемной прислуги, — процедил он, подходя ближе к стремянке. — Вы здесь для того, чтобы учить мою племянницу вышивать и молчать на двух языках. Ваш интеллект — это излишество, которое принесет вам только горе в этом мире.
— Мой интеллект, милорд, — это единственное, что не позволяет мне сойти с ума в доме, где живые ведут себя как мертвецы, — парировала Клара, сама пугаясь собственной дерзости.
Габриэль замер. Никто не смел разговаривать с ним в таком тоне с тех пор, как он унаследовал титул. Он смотрел на эту девушку в строгом, изношенном сером платье, стоящую на стремянке с гордой осанкой королевы. В ее карих глазах не было ни страха, ни заискивания. Только чистый, пылающий огонь.
Он не ответил. Развернулся и вышел из библиотеки, оставив за собой шлейф запаха сандала, хорошего табака и осенней сырости.
С той ночи невидимая стена между ними начала давать трещины.
Габриэль стал всё чаще появляться там, где находилась Клара. Он наблюдал за ней издали, когда она гуляла с Амелией по вересковым пустошам. Он видел, как гувернантка, отбросив викторианские приличия, бегала с девочкой наперегонки, позволяя ветру растрепать свои строгие косы. Он видел, как на щеках его племянницы впервые за два года появился румянец.
Однажды вечером, после ужина, лакей принес Кларе записку. «Библиотека. Восемь часов. Эшкрофт».
Когда она вошла, на столе между двумя креслами была расставлена шахматная доска с фигурами из слоновой кости и черного дерева.
— Вы играете, мисс Эванс? — спросил Габриэль, не отрывая взгляда от доски.
— Мой отец научил меня, милорд. Но предупреждаю: я не поддаюсь.
— Если вы поддадитесь, я уволю вас в ту же секунду, — усмехнулся он.
Эти вечерние шахматные партии стали их тайным ритуалом. За шахматной доской исчезали сословия, исчезали титулы и жалование. Оставались только двое равных противников. Они спорили о политике, о литературе, о природе человеческих страстей. Габриэль был поражен остротой ее ума. В обществе лондонских дебютанток он привык к пустой болтовне и жеманству, но Клара парировала его сарказм с изяществом искусного фехтовальщика.
А Клара… Клара начала замечать то, что скрывалось за его циничным фасадом. Она видела, как бережно он поправляет плед на спящей племяннице. Замечала, как тени залегают под его глазами, когда за окном бушевала гроза, словно напоминая ему о какой-то прошлой трагедии. Она влюблялась. Медленно, неотвратимо, как человек, идущий по тонкому льду, зная, что рано или поздно он провалится в бездну.
Любовь гувернантки к хозяину поместья была не просто запретной — она была невозможной. В их мире, скованном железными правилами классовых предрассудков, такой союз означал социальную смерть для него и клеймо падшей женщины для нее. Клара убеждала себя, что ее чувства — это лишь глупая романтическая фантазия, которую нужно безжалостно выжечь из сердца.
Напряжение между ними росло с каждой сыгранной партией, с каждым случайным соприкосновением рук, когда они одновременно тянулись к одной и той же шахматной фигуре. Воздух в библиотеке становился тяжелым, наэлектризованным. Габриэль смотрел на нее всё дольше, его взгляд темнел, приобретая ту самую, опасную глубину, от которой у Клары перехватывало дыхание.
Развязка наступила в конце ноября, когда на Эшкрофт обрушилась самая страшная буря за последние десятилетия.
Днем Амелия, играя в саду, случайно выронила за ограду свою любимую тряпичную куклу — единственную вещь, оставшуюся от ее матери. Ветер подхватил игрушку и унес в сторону пустошей. Девочка билась в беззвучной истерике. Клара, не раздумывая ни секунды, накинула тонкую шаль и бросилась за ворота.
Она искала куклу почти час. Небо почернело, ледяной дождь стеной обрушился на землю, пробирая до костей. Ветер сбивал с ног, превращая вересковые заросли в сплошное, ревущее море. Клара нашла игрушку, зацепившуюся за колючий куст, но когда попыталась вернуться, поняла, что заблудилась. Туман и дождь стерли все очертания поместья. Она брела наугад, проваливаясь в ледяную грязь, чувствуя, как силы покидают ее.
Внезапно сквозь вой ветра она услышала конский топот. Из серой пелены вынырнул огромный вороной жеребец. В седле был Габриэль. На нем не было ни плаща, ни шляпы, его лицо было бледным от ужаса и ярости. Заметив Клару, он на скаку спрыгнул с коня, бросился к ней и схватил за плечи с такой силой, что она вскрикнула.
— Вы сошли с ума?! — его голос перекрывал рев бури. — Из-за куска тряпки вы решили покончить с собой в этих болотах?!
— Это не кусок тряпки! — крикнула она в ответ, дрожа от холода и прижимая к груди грязную куклу. — Это память! Это то, что делает Амелию живой!
Габриэль не стал спорить. Он подхватил ее на руки, словно она ничего не весила, посадил в седло и вскочил позади нее. Он укрыл ее своим телом, прижав к своей широкой, горячей груди. Всю дорогу до поместья Клара чувствовала, как бешено бьется его сердце.
Они не поехали к главному входу. Габриэль направил коня к старому, заброшенному охотничьему домику на границе поместья. Внутри было сухо, в камине лежали заготовленные дрова. Габриэль мгновенно развел огонь.
— Снимите это, — приказал он, указывая на ее насквозь промокшее платье.
Клара отшатнулась, прижимаясь спиной к каменной стене. Ее зубы стучали.
— Милорд… это непристойно…
— К черту приличия! — взорвался он, подходя к ней вплотную. Его глаза горели диким, неконтролируемым огнем. — Вы умрете от воспаления легких, если не снимете это немедленно!
Он скинул свой собственный мокрый сюртук и бросил ей сухой шерстяной плед, найденный в старом сундуке.
— Я отвернусь. Переоденьтесь.
Клара дрожащими пальцами расстегнула пуговицы, скинула ледяное платье и плотно завернулась в плед. Она подошла к огню, протягивая к нему побелевшие руки. Габриэль стоял у окна, спиной к ней, тяжело дыша.
— Вы самая безрассудная, упрямая и невыносимая женщина из всех, кого я когда-либо знал, — глухо произнес он, не оборачиваясь.
— А вы самый надменный и жестокий человек, милорд. Но вы приехали за мной.
Габриэль медленно обернулся. Расстояние между ними было всего несколько шагов, но казалось, что между ними пропасть, заполненная правилами, титулами и вековыми традициями.
— Потому что я больше не могу, Клара, — его голос сорвался, обнажая такую глубокую, кровоточащую рану, что у девушки замерло сердце. Он впервые назвал ее по имени. — Я пытался ненавидеть вас. Я пытался презирать ваш ум. Я прятался от вас в своем кабинете, я приказывал себе не смотреть на вас. Но каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу только вас. Вы свели меня с ума.
Он сделал шаг вперед. Клара забыла, как дышать.
— Это безумие, Габриэль, — прошептала она, и это имя, слетевшее с ее губ, прозвучало как заклинание. — Я гувернантка. Я никто. Вы — лорд Эшкрофт. Общество растопчет нас. Вы потеряете всё.
— Мне не нужно ничего из того, что может предложить это мертвое общество, — он оказался так близко, что Клара чувствовала жар его тела. Он поднял руки и осторожно, словно она была сделана из тончайшего стекла, взял ее лицо в свои ладони. — Моя жизнь была склепом, пока в ней не появились вы. Вы вдохнули жизнь в Амелию. Вы вдохнули жизнь в меня.
Его губы накрыли ее губы. Это не был робкий поцелуй. Это была лавина, сметающая на своем пути все преграды, сомнения и страхи. Клара закрыла глаза, отдаваясь этому водовороту. Она вцепилась руками в его мокрую рубашку, отвечая на его поцелуй с такой же отчаянной, изголодавшейся страстью. Габриэль прижал ее к себе так крепко, что шерстяной плед соскользнул с ее плеч, но они даже не заметили этого. В этом старом охотничьем домике, под рев осенней бури, рухнули все сословные барьеры. Остались только мужчина и женщина, нашедшие друг друга в кромешной тьме.
Но буря не может длиться вечно. Утром, когда дождь стих, они вернулись в поместье. Возвращение в реальность было жестоким.
Спустя два дня в Эшкрофт неожиданно прибыла леди Маргарет — тетка Габриэля, вдовствующая герцогиня, чье слово в высшем свете было законом. Она приехала не одна, а с леди Элеонорой, богатой и знатной наследницей, которую семья давно прочила Габриэлю в жены.
Особняк мгновенно наполнился суетой, шелком и фальшивыми улыбками. Клара снова стала невидимкой. Призраком в сером платье, который должен был прятаться по углам и следить за тем, чтобы ребенок не мешал взрослым. Габриэль был постоянно занят гостями. Когда их взгляды пересекались за ужином (Кларе разрешалось присутствовать лишь в качестве сопровождающей Амелии), в его глазах читалась мука, но он не мог подойти к ней.
Леди Маргарет обладала звериным чутьем на интриги. Ей хватило двух дней, чтобы заметить, как взгляд ее племянника постоянно возвращается к невзрачной гувернантке.
На третий день она вызвала Клару в малую гостиную. Герцогиня сидела в кресле, поигрывая веером из страусиных перьев.
— Вы умная девушка, мисс Эванс, — начала она без предисловий, ее голос был прохладным, как вода в мраморном фонтане. — И, как человек умный, вы должны понимать свое место в этом мире. Мой племянник — мужчина. Ему свойственны мимолетные увлечения. Вы, возможно, польщены его вниманием. Но позвольте мне обрисовать вам реальность.
Герцогиня встала и подошла к Кларе вплотную.
— Если между вами что-то произойдет, он не женится на вас. Закон и общество этого не допустят. В лучшем случае, вы станете его тайной содержанкой. А когда ему наскучит эта игра в благородство, он женится на леди Элеоноре. Вы же останетесь с погубленной репутацией, без работы и без будущего. Ваша любовь, или как вы это называете, станет его проклятием. Он потеряет свое влияние в Палате Лордов, двери приличных домов закроются перед ним. Вы хотите уничтожить человека, которого любите?
Слова леди Маргарет были безжалостными, потому что в них звучала абсолютная, железобетонная правда их времени. Клара стояла бледная, как полотно. Ее сердце разрывалось на части, но разум — тот самый острый, аналитический разум, который так восхищал Габриэля, — понимал, что старая герцогиня права.
Она не могла стать его содержанкой. Гордость не позволила бы ей жить в тени, прячась от чужих глаз. А требовать от него разрушить свою жизнь ради нее было проявлением величайшего эгоизма. Истинная любовь иногда требует величайшей жертвы — умения уйти.
Той же ночью, когда весь Эшкрофт погрузился в сон, Клара собрала свой маленький саквояж. Она оставила на столе в своей комнате письмо для Габриэля. В нем не было обвинений или слез. Только несколько сухих, ровных строк: «Вы подарили мне мгновение абсолютного счастья, милорд. Но я не позволю себе стать вашим разрушением, а вам — моим бесчестьем. Прошу вас, не ищите меня. Сохраните меня в своей памяти как шахматного противника, который предпочел сдаться, чтобы спасти короля».
Она поцеловала спящую Амелию в лоб, оставив на ее подушке новый рисунок, и выскользнула из дома через черный ход.
Клара шла по темной дороге к железнодорожной станции, проклиная свои слезы, которые всё-таки прорвались наружу. Холодный утренний туман обволакивал ее, скрывая очертания поместья. Она почти дошла до перекрестка, когда услышала позади бешеный конский топот.
Она обернулась. Огромный вороной жеребец вынырнул из тумана, тяжело дыша. Габриэль остановил коня прямо перед ней, спрыгнул на землю и в два шага оказался рядом. На нем был накинут лишь расстегнутый плащ поверх ночной рубашки. В руке он сжимал ее скомканное письмо.
— Вы думали, я отпущу вас? — его голос дрожал от гнева и паники. — Вы думали, что можете просто написать эту высокопарную чушь про спасение короля и исчезнуть?!
Клара отступила на шаг.
— Габриэль, пожалуйста… Леди Маргарет права. Нас ждет только позор. Я не стану вашей любовницей, а жениться на мне вам не позволят. Отпустите меня. Так будет лучше для всех.
Габриэль скомкал письмо и отшвырнул его в придорожную грязь. Он шагнул к ней, схватил ее лицо обеими руками, не давая отвернуться.
— Плевать на леди Маргарет. Плевать на общество. Плевать на Палату Лордов и титулы! — прорычал он, и в его глазах горела такая абсолютная, неистовая уверенность, что Клара замерла. — Мой титул — это просто пустой звук, если я не могу разделить свою жизнь с единственной женщиной, которая видит меня настоящего. Я не предлагаю вам стать моей тайной содержанкой, Клара. Я предлагаю вам стать моей женой. Леди Эшкрофт. Перед Богом и перед всем этим лицемерным миром.
— Они растопчут нас… — прошептала она, хотя ее сердце уже предательски готово было сдаться.
— Пусть попробуют. У меня достаточно денег и власти, чтобы заставить их заткнуться. А если нет — мы уедем. На континент. В Италию. Куда угодно. Я готов отказаться от всего Эшкрофта прямо сейчас, если вы скажете, что останетесь со мной. Вы сказали, что не хотите быть моим разрушением. Но вы не понимаете, Клара: мой мир уже разрушен. Вы — единственное, что в нем имеет смысл.
Он смотрел на нее, ожидая ответа. Могущественный лорд, готовый бросить всё к ногам бедной гувернантки.
Клара посмотрела в его глаза, полные отчаянной, всепоглощающей любви, и поняла, что герцогиня ошиблась. Настоящая любовь — это не умение уйти. Это мужество остаться и принять бой против всего мира, если рядом с тобой правильный человек.
Она выронила саквояж в грязь, подняла руки и обвила ими его шею.
— Я принимаю партию, милорд, — прошептала она сквозь слезы, улыбаясь. — Но предупреждаю: я всё еще не собираюсь вам поддаваться.
Габриэль издал сдавленный звук, похожий на смех и рыдание одновременно, и прижал ее к себе так крепко, словно боялся, что она растворится в утреннем тумане.
Их возвращение в Эшкрофт стало величайшим скандалом в графстве. Когда лорд Эшкрофт вошел в столовую, держа за руку промокшую, грязную гувернантку, и объявил леди Маргарет и своей невесте, что мисс Эванс отныне является его будущей женой, старая герцогиня упала в обморок, а леди Элеонора покинула поместье в тот же час.
Свадьба была тихой. Никаких пышных приемов, никаких фальшивых улыбок аристократии. Только старый деревенский священник, Габриэль, Клара и маленькая Амелия, которая в день свадьбы впервые за два года произнесла слово. Она дернула Клару за подол белого платья и тихо сказала: «Мама».
Общество, как и предсказывала герцогиня, отвернулось от них. Лорд Эшкрофт перестал получать приглашения на королевские балы, его имя реже упоминалось в светских хрониках. Но ни Габриэль, ни Клара не жалели об этом ни единой секунды.
Их мир сузился до границ поместья Эшкрофт, но оказался бесконечно шире любых светских гостиных. По вечерам в библиотеке всё так же горел камин, и на столе стояли шахматы из слоновой кости. Только теперь, играя, Клара сидела не напротив Габриэля, а в его кресле, прижимаясь спиной к его груди, пока он обнимал ее, диктуя свои ходы. За окном могли бушевать любые осенние бури, но внутри их дома навсегда поселился свет, зажженный двумя людьми, которые осмелились бросить вызов целому миру ради права просто любить друг друга.
Какими глазами лорд Вэнс увидел Клару во время их первой встречи в темной библиотеке
Тишина Эшкрофта давно стала для меня не просто отсутствием звуков. Она была осязаемой. Она имела вес, текстуру и вкус — вкус пепла и старой пыли, оседающей на губах. После смерти брата и его жены этот дом превратился в склеп, а я — в его добровольного стража. Моя семилетняя племянница Амелия бродила по коридорам как маленькое, сломанное привидение, и ее молчание каждый день резало меня без ножа, напоминая о моей собственной беспомощности.
Я перестал спать. Сон приносил лишь кошмары, в которых я снова и снова видел искореженный экипаж на дне оврага. Поэтому ночи я проводил в библиотеке. Это было единственное место в поместье, где тени прошлого уступали место теням выдуманным.
В ту ночь шел дождь. Я сидел в самом дальнем, глубоком кожаном кресле, скрытом от света единственного канделябра, оставленного на столе. В руке я держал стакан с бренди. Янтарная жидкость давно перестала обжигать горло, она просто притупляла мысли, делая их вязкими. Я был уверен, что во всем доме не спит только ветер за окном и я сам.
Поэтому, когда тяжелая дубовая дверь библиотеки тихо скрипнула, я даже не пошевелился. Я лишь крепче сжал хрустальный стакан.
Я ожидал увидеть миссис Блэк, проверяющую, не забыл ли кто запереть ставни, или кого-то из горничных. Но на пороге стояла она.
Новая гувернантка. Мисс Клара Эванс.
Я знал о ее появлении. Миссис Блэк докладывала мне, что наняла молодую, обедневшую дочь разорившегося джентльмена. Я мельком видел ее бумаги — блестящие рекомендации, превосходное знание языков. Но до этой ночи я ни разу не видел ее вживую. Я избегал прислугу, а они, проинструктированные экономкой, разбегались при звуке моих шагов.
Я наблюдал за ней из темноты своего укрытия, не издавая ни звука.
Она не кралась, как воровка, но шла бесшумно. На ней было простое, строгое серое платье без единого украшения, волосы заплетены в тугую, скучную косу. В ней не было ничего от тех пышных, ярких лондонских дебютанток, которые еще год назад пытались привлечь мое внимание. Она была похожа на тень. Но в том, как она двигалась, не было ни капли робости или сутулости, свойственной людям ее положения. Она шла по моей библиотеке так, словно это был ее собственный храм.
Слабый свет тлеющих поленьев в камине выхватил ее профиль. У нее был упрямый подбородок, прямой нос и удивительно спокойное, сосредоточенное лицо.
Она подошла к стеллажам с античной литературой. Это заинтриговало меня. Обычно гувернантки искали на нижних полках дешевые любовные романы или сборники стихов. Но мисс Эванс скользнула взглядом по корешкам и, не найдя нужного, уверенно пододвинула тяжелую деревянную стремянку.
Она поднялась на три ступени. Пламя в камине вспыхнуло чуть ярче, осветив золотистое тиснение на книге, к которой потянулись ее тонкие, бледные пальцы.
Аристотель.
Я почувствовал странный, давно забытый укол любопытства. Это было так нелепо, так неуместно в этом мертвом доме — молодая девушка в сером платье, стоящая на стремянке посреди ночи, чтобы почитать трактаты о метафизике. Эта абсурдность вдруг пробила брешь в моем глухом, пьяном оцепенении. Прежде чем я успел одернуть себя, слова сами слетели с моих губ.
— Вы находите Аристотеля подходящим чтением для молодой девицы перед сном, мисс Эванс?
Мой голос прозвучал в тишине резко, с той самой саркастичной хрипотцой, которой я привык отгораживаться от людей.
Я ожидал стандартной реакции. Я ждал, что она вскрикнет. Что выронит книгу. Что начнет лепетать извинения, кланяться, клясться, что больше никогда не войдет сюда без спроса, и в слезах убежит в свою крошечную комнатку под крышей. Все они так делали. Человеческий страх был мне знаком и омерзителен.
Но она не вскрикнула. Книга не выпала из ее рук.
Она лишь на секунду замерла на стремянке, словно прислушиваясь к звуку моего голоса. А затем медленно, с достоинством, которое совершенно не вязалось с ее статусом, обернулась.
Она смотрела прямо в темноту, туда, где сидел я. И хотя она не могла четко видеть моего лица, я вдруг почувствовал себя так, словно это меня поймали с поличным. В ее глазах — глубоких, карих, отражающих отблески огня — не было ни капли испуга. В них был вызов. Интеллектуальный, спокойный, ледяной вызов.
— Я нахожу Аристотеля подходящим чтением для любого ума, милорд, независимо от пола или времени суток, — ее голос не дрожал. Он был чистым, звонким и невероятно твердым. — Ум не знает ни сословий, ни часов.
Я чуть не поперхнулся воздухом.
Она ответила мне. Она не просто не испугалась — она парировала мой сарказм идеальным логическим аргументом, поставив меня на место. Впервые за два года кто-то осмелился посмотреть мне в глаза и не согласиться со мной.
Внутри меня проснулся инстинкт охотника. Мне захотелось сломить эту дерзость, проверить, насколько крепка эта броня. Я медленно поднялся из кресла, поставил стакан на столик и шагнул в полосу света. Я позволил ей увидеть меня — нечесаного, в расстегнутой рубашке, с лицом, искаженным цинизмом и усталостью. Я хотел напугать ее своей мрачностью, своим статусом хозяина, который может вышвырнуть ее на улицу одним щелчком пальцев.
Я подошел ближе к стремянке, намеренно вторгаясь в ее личное пространство.
— Как самонадеянно для наемной прислуги, — процедил я, вкладывая в эти слова весь яд, на который был способен. Я наблюдал за ее лицом, ожидая, когда она сломается. — Вы здесь для того, чтобы учить мою племянницу вышивать и молчать на двух языках. Ваш интеллект — это излишество, которое принесет вам только горе в этом мире.
Я ударил по самому больному. По ее бедности, по ее зависимому положению, по той несправедливости, которая заставила умную, образованную женщину прислуживать в чужом доме. Я ждал, что она опустит глаза. Что ее плечи поникнут.
Но Клара Эванс прижала пыльный том Аристотеля к груди, словно щит, и вздернула подбородок. В ее карих глазах вспыхнул такой яростный, чистый огонь, что мне на секунду показалось, будто температура в библиотеке подскочила на десяток градусов.
— Мой интеллект, милорд, — это единственное, что не позволяет мне сойти с ума в доме, где живые ведут себя как мертвецы.
Слова ударили меня наотмашь. Словно она с размаху дала мне пощечину.
В библиотеке повисла звенящая, невыносимая тишина. Слышно было только, как капли дождя бьют в высокое стекло.
Я смотрел на нее, парализованный этой фразой. Она не просто защищалась. Она ударила в ответ, вскрыв самую страшную правду о моем существовании. «Живые ведут себя как мертвецы». Она увидела то, что я скрывал от всего мира: я был мертв. Я похоронил себя заживо в этих стенах, упиваясь своей болью, заставляя весь дом умирать вместе со мной. А эта девчонка, эта бедная гувернантка, прочитала меня за пять минут, как открытую книгу.
В ней было столько жизни. Столько достоинства, которое невозможно было купить ни за какие деньги. В ее бледном лице, освещенном камином, в ее упрямо сжатых губах крылась сила, превосходящая всё, что я когда-либо встречал.
Я должен был разозлиться. Должен был выгнать ее вон, приказать собрать вещи и убраться из Эшкрофта к утру.
Но вместо гнева я почувствовал нечто пугающее. Я почувствовал, как трескается лед, сковавший мою грудь. Я смотрел на ее губы, произнесшие эти дерзкие слова, и внезапно, с пугающей, болезненной ясностью осознал, что отчаянно хочу узнать, что еще скрывается за этой строгой серой тканью ее платья. Я захотел услышать, как она смеется. Захотел увидеть, как она проигрывает в споре.
Она смотрела на меня с высоты стремянки, не отводя взгляда. Гордая. Бесстрашная. Невероятно, до боли живая.
Я понял, что если останусь здесь еще хотя бы на минуту, если скажу еще одно слово, то совершу что-то непоправимое. Моя броня дала трещину, и сквозь нее просочился свет, который ослепил меня.
Не сказав ни слова, не найдя в себе сил даже на дежурную насмешку, я развернулся и быстро вышел из библиотеки.
Я шел по темным коридорам своего собственного дома, как человек, спасающийся бегством. Мое сердце, которое, как я думал, давно превратилось в кусок льда, тяжело и гулко билось о ребра.
В ту ночь я так и не заснул. Я стоял у окна в своей спальне, смотрел на бушующий осенний шторм и понимал страшную, неотвратимую вещь. Покой Эшкрофта закончился. Мой собственный покой закончился. Маленькая гувернантка в сером платье только что зажгла спичку в пороховом погребе моей души. И я знал, что рано или поздно этот огонь сожжет нас обоих дотла.
Но, видит Бог, впервые за два года я хотел сгореть.
