Тяжелый, удушливый бархат тишины опустился на Торнфилд-холл. Это была не та умиротворяющая тишина, которая приходит после долгого, счастливого дня; это была тишина склепа, тишина рухнувших надежд и растоптанных жизней. В своей маленькой комнате, освещенной лишь тусклым, дрожащим светом единственной свечи, я стояла перед открытым дорожным сундуком. Мои руки, бледные и ледяные, механически складывали в него скромные платья — те самые, в которых я приехала сюда никому не известной гувернанткой.
В соседней комнате, на кровати, лежало мое свадебное платье. Жемчужно-белый шелк, который еще утром казался мне символом грядущего рая, теперь напоминал саван. Рай оказался иллюзией. Мистер Бриггс и Ричард Мейсон хладнокровно, беспощадно сорвали завесу с тайны моего господина. Безумная женщина на третьем этаже. Законная жена Эдварда Рочестера. Берта Антуанетта Мейсон.
Мой разум, воспитанный в строгих правилах морали и долга, диктовал единственно возможное решение: бежать. Собрать свои скудные пожитки, выскользнуть из этого проклятого дома под покровом ночи, раствориться в бескрайних вересковых пустошах, чтобы никогда больше не видеть лица человека, который пытался сделать меня своей любовницей, прикрываясь фальшивым венцом. Закон Божий и закон человеческий требовали, чтобы я покинула Торнфилд. Если бы я осталась, я бы потеряла свою бессмертную душу, свое самоуважение, свою чистоту.
Я затянула ремни на сундуке. Всё было готово. Оставалось лишь надеть плащ и перешагнуть порог. Но мои ноги, словно налитые свинцом, отказывались повиноваться.
Я закрыла глаза, и передо мной мгновенно возникло лицо Эдварда. Не то гневное, свирепое лицо, с которым он бросился на Мейсона в церкви, а то, которое он обратил ко мне после, в библиотеке. Лицо человека, раздавленного невероятной, невыносимой мукой. Он смотрел на меня так, как смотрит утопающий на последний луч света, скрывающийся под темной водой. Он умолял меня понять. Он обнажил передо мной свою израненную, гниющую в цепях многолетнего брака душу. Он показал мне свой персональный ад, в котором жил изо дня в день, слушая звериный вой над своей головой.
«Джейн, моя маленькая Джейн, ты ведь не оставишь меня?» — эхом отдавался в моей голове его сорванный, отчаянный шепот.
Я прижала руки к груди, чувствуя, как под ребрами бьется разорванное на части сердце. Если я уйду, что станет с ним? Он вернется в ту ледяную бездну цинизма и отчаяния, из которой моя любовь едва успела его вытащить. Он сойдет с ума. Он погибнет. Я была его единственным спасением, его воздухом, его надеждой на искупление.
Моя гордость кричала о предательстве. Моя любовь кричала о милосердии.
Я подошла к окну. За стеклом бушевал ветер, срывая с деревьев последние листья. Ночь была черной, враждебной. Я представила себя бредущей по этим дорогам, одинокой, голодной, нищей, но сохранившей свою добродетель. И вдруг я поняла с кристальной, пугающей ясностью: моя добродетель без него превратится в бесплодную пустыню. Какая польза в том, чтобы спасти свою душу в глазах общества, если эта душа будет мертва? Какой смысл в моей гордости, если человек, которому я отдала каждую каплю своей нежности, будет медленно умирать от горя в этом огромном, пустом доме?
Я не могла уйти.
Священные обеты перед алтарем так и не были произнесены, но разве не поклялась я ему в вечной верности там, под старым каштаном, когда в небе сверкала молния? Разве моя клятва была продиктована бумагами и печатями, а не биением моего сердца?
Мои руки дрогнули. Сундук с глухим стуком упал на пол. Я сбросила с плеч дорожный плащ, развернулась и вышла из комнаты.
Коридоры Торнфилда казались бесконечными и мрачными. Дом словно затаил дыхание, ожидая развязки этой трагедии. Я шла быстро, не чувствуя пола под ногами. Моя решимость крепла с каждым шагом. Я больше не была напуганной сиротой, гувернанткой или обманутой невестой. Я была женщиной, которая сделала свой выбор. Я выбрала его.
Дверь в библиотеку была приоткрыта. Из щели пробивался тусклый свет камина. Я неслышно переступила порог.
Эдвард сидел в глубоком кожаном кресле, откинув голову на спинку. В его опущенной руке был зажат стакан с нетронутым вином. Он выглядел так, словно постарел на десять лет за один этот день. Черты его лица, обычно такие волевые и властные, теперь обвисли, искаженные маской абсолютной, беспросветной агонии. Он не шевелился. Он даже не дышал, казалось, превратившись в каменное изваяние горя.
Я подошла ближе. Шорох моего платья нарушил тишину.
Эдвард резко поднял голову. Его глаза, воспаленные и темные, встретились с моими. В первую секунду в них вспыхнула дикая, безумная надежда, но она тут же погасла, сменившись горькой усмешкой. Он медленно поставил стакан на стол и с трудом поднялся на ноги.
— Ты пришла попрощаться, Джейн, — его голос был глухим, бесцветным, лишенным всякой жизни. Это была констатация факта. Приговор. — Я ждал этого. Я не смел надеяться, что ты сможешь простить мне эту чудовищную ложь. Ты права, моя чистая девочка. Беги от меня. Беги от этого проклятого места, пока скверна не коснулась твоих белых крыльев.
Он отвернулся к камину, упершись обеими руками в каминную полку и опустив голову. Его широкие плечи мелко дрожали.
— Я распорядился, чтобы Джон заложил экипаж. Он отвезет тебя туда, куда ты скажешь. Я снабжу тебя деньгами. Ты ни в чем не будешь нуждаться. Я… я только прошу тебя, Джейн, не презирай меня слишком сильно. Я любил тебя. Богом клянусь, я любил тебя больше, чем собственную жизнь. И эта любовь сделала меня слепым и жестоким эгоистом.
Я стояла в нескольких шагах от него, глядя на его согнутую спину, и чувствовала, как по моим щекам текут горячие, бесшумные слезы.
— Вы всё не так поняли, Эдвард, — мой голос дрогнул, но прозвучал достаточно громко в тишине огромной комнаты.
Он замер. Медленно, словно не веря своим ушам, он повернул ко мне голову.
— Что ты сказала?
— Я сказала, что вы всё не так поняли, — я сделала шаг вперед. — Мой сундук собран. Мой плащ лежал на кровати. Я собиралась уйти, потому что этого требовала моя совесть и мой разум. Но когда я попыталась перешагнуть порог своей комнаты, я поняла, что не могу этого сделать.
Эдвард развернулся всем телом. В его глазах полыхал огонь, смешанный со страхом. Он боялся поверить моим словам. Он шагнул ко мне, его руки инстинктивно потянулись вперед, но он тут же отдернул их, словно обжегшись.
— Не играй со мной, Джейн. Умоляю тебя, не пытай меня ложной надеждой. Ты не можешь остаться. Ты слишком чиста, слишком принципиальна. Ты не станешь жить с человеком, у которого на третьем этаже заперта безумная жена. Ты не согласишься на роль любовницы. Твоя гордость убьет тебя.
— Моя гордость не стоит вашей жизни, сэр! — я бросилась к нему, больше не в силах сдерживать себя. Я схватила его за лацканы сюртука, заставляя смотреть мне прямо в глаза. Мои слезы капали на его грудь. — Я не буду вашей любовницей в том грязном смысле, который вкладывает в это слово светское общество. Я буду вашей сиделкой, вашим другом, вашим самым преданным компаньоном. Я не прошу ни шелков, ни драгоценностей, ни поездок в Европу. Я прошу только одного: позвольте мне остаться рядом с вами.
Эдвард смотрел на меня так, словно увидел перед собой ангела, сошедшего с небес. Его грудь тяжело, прерывисто вздымалась.
— Джейн… ты хоть понимаешь, на что обрекаешь себя? — прошептал он, обхватывая мое лицо своими большими, дрожащими ладонями. Его пальцы обжигали мою холодную кожу. — Общество отвернется от тебя. Тебя назовут падшей женщиной. Ты добровольно запираешь себя в клетку с чудовищем, чья кровь отравлена безумием предков.
— Мне нет дела до общества, Эдвард. Мое общество — это вы. И если это клетка, то я сама выброшу от нее ключ. Я люблю вас. Я люблю вас со всеми вашими ошибками, со всеми вашими тайнами и шрамами. И я не оставлю вас одного в этой темноте.
Услышав это, Эдвард издал звук, похожий на сдавленный стон раненого зверя. Его выдержка рухнула окончательно. Он с силой прижал меня к себе, обхватив так крепко, что у меня перехватило дыхание. Он зарылся лицом в мои волосы, его слезы смешивались с моими, его тело сотрясали глухие рыдания, которые он пытался подавить все эти страшные часы.
— Моя Джейн… Моя жизнь… Моя святая… — бессвязно шептал он, осыпая отчаянными, лихорадочными поцелуями мое лицо, мои глаза, мои губы. — Я не заслуживаю тебя. Бог свидетель, я не заслуживаю такой жертвы. Но я никогда, слышишь, никогда тебя не отпущу. Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Я брошу к твоим ногам весь мир.
Я отвечала на его поцелуи с такой же дикой, безудержной страстью. В этот момент все преграды, все законы и запреты рухнули, превратившись в пепел. Мы стояли в полутемной библиотеке Торнфилда, два изгоя, две израненные души, которые нашли друг друга в самом сердце бури и поклялись больше никогда не размыкать объятий.
На следующий день жизнь в Торнфилд-холле изменилась навсегда.
Общество, узнав о скандале, отвернулось от мистера Рочестера. Слуги шептались по углам. Миссис Фэйрфакс, не в силах вынести позора, подала расчет и уехала к дальним родственникам. Торнфилд опустел, погрузившись в мрачную, гнетущую тишину, нарушаемую лишь завыванием ветра в дымоходах и редким, леденящим душу смехом, доносящимся с третьего этажа.
Но для нас с Эдвардом этот опустевший дом стал нашим личным святилищем. Мы не были связаны узами официального брака, но наша духовная связь оказалась прочнее любых печатей. Я перенесла свои вещи в комнату, смежную с его покоями. Мы больше не прятались, не играли в кошки-мышки.
Осень вступила в свои права, окрасив деревья в парке в кроваво-красные и золотые тона. Дожди шли неделями, отрезая Торнфилд от остального мира грязью и распутицей. Но внутри нашего дома горел огонь.
Наши вечера проходили в библиотеке. Я сидела на низкой скамеечке у его ног, положив голову ему на колени, а он читал мне вслух или просто перебирал мои волосы своими сильными, чуткими пальцами. В эти моменты мы забывали о проклятии, висящем над нашими головами.
Но иногда реальность властно вторгалась в наш уютный мирок.
Шаги Грейс Пул на лестнице. Звон ключей. Тяжелый, животный вой, от которого леденела кровь. В такие минуты Эдвард напрягался, как натянутая струна. Его лицо каменело, в глазах появлялось выражение невыносимой, жгучей вины. Он смотрел на меня, и я видела, как его съедает мысль о том, в какое положение он меня поставил.
— Прости меня, Джейн, — прошептал он однажды вечером, когда сверху донесся звук разбивающегося стекла и дикий хохот Берты. Он крепко сжал мою руку, его глаза потемнели от боли. — Каждый раз, когда я слышу этот звук, я проклинаю себя за то, что позволил тебе остаться. Ты должна была быть окружена светом и музыкой, а вместо этого сидишь в сумасшедшем доме, став пленницей чужих грехов.
Я поднялась со скамеечки, села к нему на колени и обхватила его лицо обеими руками, заставляя смотреть мне в глаза.
— Эдвард, перестаньте терзать себя, — твердо сказала я. — Это был мой выбор. Я не жертва. Я ваша половина. И я готова разделить с вами не только вашу радость, но и ваш крест. Пока мы вместе, никакое безумие не сможет разрушить наш мир.
Он смотрел на меня с благоговением, в котором смешивались безграничная нежность и сжигающая страсть.
— Мой маленький храбрый эльф, — его голос стал низким, хриплым, вибрирующим от подавленного желания. — Ты сильнее меня, Джейн. Твоя любовь — это единственное, что удерживает меня от того, чтобы не броситься в пропасть.
Он притянул меня к себе, и его губы накрыли мои. Поцелуй, начавшийся как акт благодарности, мгновенно перерос в нечто гораздо более глубокое и всепоглощающее. Его руки скользили по моей спине, сминая ткань платья, прижимая меня к его твердому, горячему телу. В его прикосновениях была отчаянная жадность человека, который долго голодал и наконец-то дорвался до источника жизни.
Я отвечала ему со всей страстью, которая дремала во мне годами. Мои пальцы зарылись в его густые, жесткие волосы. Мое сердце колотилось так сильно, что казалось, оно сейчас вырвется из груди. В эту ночь, под вой ветра за окном и гнетущую тишину Торнфилда, мы стали единым целым. Мы не нуждались в благословении священника, чтобы принадлежать друг другу душой и телом. Наша любовь, рожденная в муках и закаленная в огне испытаний, была чище и священнее любого формального союза.
Зима обрушилась на Англию небывалыми снегопадами. Торнфилд превратился в белую, безмолвную крепость. Мы были заперты вдвоем в этом огромном особняке, и каждый новый день лишь укреплял нашу невидимую, но неразрывную связь. Я стала для Эдварда не только возлюбленной, но и его компаньоном, его поверенным во всех делах. Я помогала ему с управлением поместьем, мы обсуждали книги, политику, искусство. Я видела, как постепенно разглаживаются суровые складки у его губ, как в его глазах всё реже появляется выражение той загнанной, отчаянной тоски, которая пугала меня раньше.
Но напряжение не отпускало до конца. Третий этаж оставался кровоточащей раной на теле нашего счастья. Грейс Пул стала пить всё чаще. Эдвард несколько раз грозил ей увольнением, но найти новую, надежную сиделку для столь буйной пациентки в зимнюю стужу было практически невозможно.
Развязка наступила в начале марта.
Весна еще не вступила в свои права, но ночи стали более беспокойными, словно природа предчувствовала грядущую катастрофу. Эдвард уехал в Милкот по срочным делам арендаторов, пообещав вернуться к полуночи. Я осталась в Торнфилде одна.
Тревога грызла меня с самого вечера. Я не могла найти себе места. Я бродила по библиотеке, пыталась читать, но строчки расплывались перед глазами. Около одиннадцати часов вечера я поднялась в свою комнату, переоделась в ночную рубашку и легла в постель, оставив свечу гореть на тумбочке. Сон не шел. Я прислушивалась к завыванию ветра в дымоходах, ожидая звука копыт лошади Эдварда во дворе.
Внезапно мой нос уловил странный, едкий запах.
Сначала я подумала, что ветер задул дым из камина обратно в комнату. Я приподнялась на локтях, принюхиваясь. Запах усиливался. Это был запах горящего дерева, ткани и чего-то сладковато-удушливого. Запах пожара.
В ту же секунду сверху, прямо над моей головой, раздался грохот падающей мебели и дикий, торжествующий, нечеловеческий хохот.
Берта.
Мое сердце оборвалось. Я вскочила с кровати, накинула шаль поверх ночной рубашки и бросилась в коридор. То, что я увидела, заставило меня замереть в животном ужасе.
Коридор был затянут густым, едким черным дымом. Из-под двери комнаты миссис Фэйрфакс, в которой давно никто не жил, выбивались оранжевые языки пламени. Огонь уже перекинулся на тяжелые дубовые панели стен и стремительно полз по ковровой дорожке.
Грейс Пул напилась. Берта вырвалась на свободу. И она решила сжечь свою тюрьму дотла.
— Эдвард! — закричала я, понимая, что его еще нет, но инстинктивно призывая его на помощь.
Я бросилась к лестнице, ведущей на первый этаж, чтобы поднять слуг. Я била в двери, кричала, будила конюхов и горничных. Паника охватила Торнфилд. Люди в ночных сорочках, крича и кашляя от дыма, выбегали во двор.
— Горит третий этаж! Крыша занялась! — кричал старый Джон, таща за собой ведра с водой.
Я выскочила на улицу. Морозный воздух обжег легкие. Торнфилд-холл пылал. Пламя вырывалось из окон верхнего этажа, освещая черный парк зловещим, багровым светом. Огонь пожирал старое здание с невероятной, пугающей скоростью.
В этот момент во двор на взмыленной лошади влетел Эдвард.
Увидев полыхающий дом, он спрыгнул с седла еще до того, как лошадь остановилась. Его лицо исказилось от ужаса.
— Джейн! — его крик перекрыл гул пламени. — Джейн, где ты?!
— Я здесь, Эдвард! Я здесь! — я бросилась к нему, спотыкаясь в сугробах.
Он схватил меня, ощупывая лицо, плечи, руки, словно не веря, что я жива. Его глаза безумно метались.
— Слава Богу… Слава Богу, ты цела, — выдохнул он, прижимая меня к себе так, что затрещали ребра.
— Третий этаж, Эдвард! — я закричала ему в ухо. — Берта подожгла дом! Она всё еще там!
Лицо Эдварда превратилось в каменную маску. Он посмотрел на пылающую крышу. Там, среди клубов черного дыма и языков пламени, на парапете стояла огромная, темная фигура. Берта Антуанетта Мейсон смеялась, размахивая руками, ее длинные черные волосы развевались на ветру, словно змеи. Она была похожа на демона, приветствующего разрушение своего ада.
— Я должен вытащить ее, — Эдвард отстранил меня, его голос был холодным и решительным.
— Нет! Вы погибнете! — я вцепилась в его рукав, заливаясь слезами. — Огонь слишком сильный! Крыша сейчас рухнет!
— Она моя жена, Джейн. Я не могу позволить ей сгореть заживо, пока я стою здесь.
Он вырвал свою руку, оттолкнул слуг, пытавшихся его удержать, и бросился в парадные двери пылающего дома.
Я закричала, бросаясь за ним, но Джон и еще один конюх перехватили меня, крепко удерживая за руки.
— Пустите! Пустите меня! Он умрет там! — я билась в их руках, как безумная, глядя, как фигура моего любимого исчезает в клубах едкого дыма.
— Нельзя, мисс! Туда уже не пройти! Лестница горит! — кричал Джон, оттаскивая меня подальше от осыпающихся стекол.
Секунды тянулись как часы. Я стояла на снегу босиком, не чувствуя холода, не сводя глаз с парапета.
Сквозь пламя я увидела, как на крышу, прямо к Берте, пробился Эдвард. Он кричал ей что-то, протягивая руки. Он пытался подойти к ней, уговаривая спуститься, умоляя позволить спасти ее.
Но безумие взяло верх над инстинктом самосохранения. Берта посмотрела на него, издала последний, пронзительный, торжествующий крик, отступила на шаг назад и прыгнула в пустоту.
Ее тяжелое тело рухнуло на каменные плиты двора с тошнотворным, глухим звуком. Толпа слуг ахнула и отшатнулась.
— Эдвард! Назад! — закричала я, видя, как он, ошеломленный ее смертью, стоит на самом краю пылающей крыши.
Огонь подобрался к нему вплотную. Балки под его ногами затрещали.
Он повернулся, чтобы бежать обратно к чердачному люку, но в этот момент огромная горящая балка перекрытия с грохотом обрушилась вниз.
Я увидела, как Эдвард инстинктивно вскинул руки, закрывая лицо, как удар сбил его с ног, и как он скрылся в провале рухнувшей крыши вместе со снопом искр.
Мой крик разорвал ночь. Я вырвалась из рук конюхов и бросилась к пылающим руинам Торнфилда. Я не помню, как дым обжигал мне глаза, как жар опалял кожу. Единственное, что имело значение — найти его.
Слуги, опомнившись, бросились за мной. Мы нашли его у подножия чудом уцелевшей каменной лестницы. Он был без сознания, придавлен тяжелым куском горящей балки. Его одежда тлела, лицо было в крови и копоти.
Мы вытащили его на свежий воздух. Я упала перед ним на колени, стряхивая снег на его обожженное лицо, целуя его грязные, закопченные губы, умоляя его открыть глаза.
Он дышал. Хрипло, прерывисто, но дышал.
Торнфилд-холл догорал за нашей спиной, превращаясь в гигантский погребальный костер прошлого, но мой единственный мир, мой Эдвард, лежал на моих коленях, живой.
Прошло полгода.
Лето вступило в свои права, окрасив леса вокруг поместья Ферндин — уединенного охотничьего домика, куда мы переехали после пожара — в насыщенные, глубокие оттенки зелени. Воздух был напоен запахом цветущего шиповника и влажной земли.
Торнфилд сгорел дотла, забрав с собой тайну Берты Мейсон и проклятие семьи Рочестеров. Эдвард выжил, но пожар не пощадил его. Тяжелая балка раздробила ему левую руку, которую врачам пришлось ампутировать ниже локтя, и сильно повредила глаза.
Он не ослеп полностью. В тот роковой момент он успел закрыть лицо руками, и пламя лишь опалило его, оставив глубокие шрамы и мутную пелену, скрывшую его пронзительный взгляд. Он различал свет и тени, мог ориентироваться в знакомой комнате, но читать или ездить верхом без моей помощи больше не мог.
Но для меня он не стал калекой. Он стал еще дороже, еще ближе. Я стала его глазами, его левой рукой, его сиделкой и его единственным утешением.
В то июньское утро мы сидели на веранде Ферндина. Я читала ему вслух газету, сидя на скамеечке у его ног. Эдвард откинул голову на спинку кресла, подставляя лицо теплым солнечным лучам. Его правая рука покоилась на моих волосах, привычно перебирая локоны.
Внезапно он накрыл мою руку своей, останавливая чтение.
— Джейн, — его голос, всё еще низкий и властный, теперь звучал с невероятной, глубокой нежностью. — Брось газету. Мне скучно слушать о дебатах в Парламенте.
Я отложила листы на столик и посмотрела на него. Его шрамы уже начали бледнеть, а в глазах, несмотря на мутную пелену, читалась абсолютная, спокойная любовь.
— О чем же вы хотите поговорить, мой господин? — улыбнулась я.
— О нас, — он подался вперед, находя мою руку в пространстве, и крепко сжал ее. — Полгода назад мы сидели в библиотеке Торнфилда, и ты поклялась, что никогда не оставишь меня, несмотря на то, что я был связан узами проклятого брака. Ты пожертвовала своей репутацией ради меня. Ты спасла меня от безумия.
Он тяжело сглотнул, его пальцы слегка дрогнули.
— Теперь я свободен. Свободен перед Богом и перед законом. Но теперь я… — он горько усмехнулся, коснувшись пустого рукава своего сюртука. — Теперь я слепой калека. Руины человека, которым я когда-то был.
— Вы не руины, Эдвард! — я вскочила, бросилась к нему и обхватила его лицо руками. Мои глаза наполнились слезами возмущения. — Вы всё тот же гордый, сильный, благородный мужчина, которого я полюбила! Вы спасли ту женщину, рискуя собственной жизнью. Ваши шрамы — это свидетельство вашего мужества, а не вашего уродства. Вы мой лев, мой повелитель, и я люблю вас в тысячу раз сильнее, чем прежде.
Эдвард издал глухой звук, похожий на рыдание. Он обхватил меня своей единственной, но невероятно сильной рукой, притягивая к себе на колени, зарываясь лицом в изгиб моей шеи. Его горячее дыхание обжигало мою кожу.
— Моя нежная, моя преданная Джейн… Ты видишь свет там, где другие видят только тьму. Если ты действительно считаешь меня достойным… если ты готова связать свою жизнь с таким сломанным деревом, как я…
Он отстранился, его невидящий, но такой пронзительный взгляд был направлен прямо в мою душу.
— Выйдешь ли ты за меня замуж, Джейн? Станешь ли ты моей законной женой, моей половиной перед всем миром, как ты уже давно стала моей половиной перед Богом?
Мое сердце замерло на мгновение, а затем забилось с такой силой, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Слезы абсолютного, звенящего счастья хлынули из моих глаз. Все испытания, вся боль, весь страх и позор, через которые мы прошли, стерлись в это мгновение.
Я обняла его за шею, прижимаясь к его губам в поцелуе, полном отчаяния, страсти и безграничной благодарности.
— Да, Эдвард. Миллион раз да! Я выйду за вас. Я стану вашей женой. Сегодня, завтра и навсегда.
Его губы дрогнули в счастливой, открытой улыбке, которую я не видела уже очень давно. Он целовал мои слезы, мои щеки, мои губы, шепча слова любви, от которых кружилась голова.
Мы поженились через три дня в маленькой, тихой церквушке неподалеку от Ферндина. Не было ни пышных нарядов, ни толпы гостей, ни роскошного банкета. Были только мы двое, старый священник и тишина летнего утра. Когда Эдвард надел на мой палец гладкое золотое кольцо, я знала, что наша история, начавшаяся в мрачных коридорах Торнфилда, наконец-то нашла свой светлый, нерушимый финал.
Любовь не всегда рождается в свете и радости. Иногда она выковывается в огне испытаний, закаляется в слезах и боли. Наша любовь прошла через ад и выжила, став сильнее, чище и священнее. Я стала глазами своего мужа, а он стал моей бессмертной душой. И в тишине лесов Ферндина, в объятиях человека, которого я любила больше жизни, я наконец-то обрела свой настоящий, вечный дом.
